К морю Хвалисскому (СИ)

– Да вот, хочу цену сбавить, – пожаловался Талец, – а он заладил, что у других гостей хорезмская зернь в два раза дороже стоит. 
– Правильно он говорит, – подтвердил Лютобор. – Так то ведь хорезмская! А эта утица никуда дальше Булгара и не плавала. Да и не зернь это вовсе. Погляди, – он взял привеску из рук удивленного Тальца. – Настоящая хорезмская зернь похожа на стерляжью икру или хорошо обмолоченное зерно, сказывают, на работы настоящих мастеров даже птицы, бывает, слетаются, пытаются клевать. А эти зерна будто кто-то хорошо придавил. Да еще по краю полоса идет – след от формы. Сразу видно, отливали по глиняному или восковому образцу. 
Торговец, увлекшийся собственным рассказом о том, как в одиночку отбивался от десятка разбойников-огузов, не сразу заметил, что от него отваживают покупателя. Когда же он ненадолго заглянул из огузских степей обратно на торжище, то пришел в неописуемую ярость. Набрав в легкие побольше воздуха, он собрался было по всем правилам базарной науки откостерить умника, посмевшего усомниться в его честности, но, посмотрев на Лютобора, вдруг осекся на полуслове. 
Его раскрасневшееся в пылу вдохновенного повествования лицо внезапно побледнело. Испуг неузнаваемо изменил и обезобразил его и без того не очень-то привлекательные черты. Толстое брюхо и бесчисленные подбородки затряслись мелко и часто, словно все двенадцать трясовиц разом нагрянули к нему в гости. Неожиданно гибко согнув в льстивом поклоне спину, купец подобострастно залепетал: 
– О, мой добрый господин, возможно ли это? Какая честь для меня видеть тебя в добром здравии в великом граде Булгаре. Надеюсь, ты не забыл тех скромных услуг, что я имел честь оказать твоей милости, а также Великому князю, да будут дни его долги, да прольется дождь ему под ноги, да осветит солнце его путь и путь моего благодетеля! 
Было похоже, что торговец забыл не только о созданных его воображением огузских разбойниках, но и о сегодняшних покупателях, и даже, страшно сказать, о собственном товаре. 
Незадолго до того к Тальцу присоединился боярин, сопровождаемый Муравой, корелинкой и несколькими людьми из дружины. Все они немало удивились необычной перемене, произошедшей с купцом, а тот, не видя никого, кроме русса, продолжал свои сладкие речи: 
– Как поживает многомудрая княгиня? Смею ли я надеяться, что и светлейший владыка, и его высокородная матушка пребывают в добром здравии? Что же до меня, то я не устаю в своих скромных молитвах упоминать имя того, – купец красноречиво посмотрел на Лютобора, – кто избавил меня от стольких зол и отвратил от моей скорбной главы столько бед!.. 
Булгарин, кажется, собирался до вечера упражняться в красноречии, но Лютобор довольно-таки холодно прервал его: 
– Я не понимаю, о чем ты говоришь, добрый человек, – сказал он, безо всякого выражения глядя на торговца. – Ты, верно, обознался. Я не припоминаю, чтобы мы когда-либо прежде встречались… 
Если бы на торговца внезапно упал столетний дуб, он, верно, был бы меньше поражен и раздавлен. Поперхнувшись очередным словесным изыском, булгарин открыл рот, да так и не смог его закрыть. 
Лютобор ненадолго замолчал, ожидая, пока его собеседник вновь обретет способность слышать и понимать, потом как-то странно поглядел на торговца и негромко, но с чувством добавил: 
– Да оно и к лучшему, – глаза его сверкнули. – Боюсь, познакомься мы прежде, тебе б не поздоровилось. Уж я бы нашел способ проучить такого бессовестного обманщика! 
Он отошел в сторону, не обращая больше ни малейшего внимания на опешившего купца. 
Торговец с трудом перевел дух, затем повернулся к Вышате Сытеничу. 
– Скажи, о, почтенный, – вымолвил булгарин, чуть заикаясь, – давно ли ты знаком с этим молодцем? 
Вышата Сытенич пожал плечами. 
– Я взял его на свою ладью чуть более двух седьмиц тому назад, – спокойно ответил боярин. – Он пришел пешком и согласился сидеть на непочетном месте. Думаю, ты в самом деле принял его за кого-то другого. 
Торговец согласно закивал. Хотя встреча с Лютобором, похоже, вызвала в нем такие воспоминания, от каких и хотел бы избавиться, да страх не позволяет, булгарин на удивление быстро овладел собой. Не первый год служивший Велесу, он давно перенял у своего покровителя змеиную изворотливость и хладнокровие. Досадуя на то, что показал слабость в присутствии чужеземцев, а может быть и опасаясь того, что русс осуществит свою угрозу, торговец принял единственно верное в такой ситуации решение. Он снова взял в руки несчастную привеску, внимательно осматривая ее, и вдруг, якобы увидев то, чего не заметил раньше, притворно скорбно простонал: 
 
– О, горе мне! Проклятые разбойники из огузских степей нанесли непоправимый ущерб моему товару! Я только сейчас разглядел, что несколько драгоценных зернышек при падении откололись. Увы, мне придется теперь продать ее за сущий бесценок, только чтобы как-то покрыть дорожные расходы! 
Талец не стал теряться. Он отлично знал, что настоящую хорезмскую кузнь ему все равно не купить. А так хотелось порадовать Воавр. На этот раз, на удивление быстро сговорившись с купцом, новгородец сторговал утицу за полторы серебряных монеты, верно, столько она на самом деле и стоила. 
  
Посольство
 
Злой степной ветер принес в Царский град зной. Неумолимый взгляд тресветлого Хорса сушил в полях еще не успевшие отцвести травы и вытягивал из раскаленной земли последнюю влагу, покрывая ее обветренную, ороговевшую кожу глубокими трещинами. Под его гневным взором даже небесная лазурь утратила свою первозданную синеву, к полудню отливая желтизной разбавленной желчи. Напрасно отчаявшийся взгляд искал на этом потускневшем своде хоть малейшее предвестие дождя: пушистые облака, словно пугливые овцы, обходили Булгар стороной. 
Горячий воздух, перемешанный с пылью и мошкарой, был тягуч и неподвижен, каждый вдох давался с неимоверным трудом, выбивая из пор реки пота. Самая простая каждодневная работа выматывала все силы. В каждую сороку, казалось, теперь положили не четыре десятка соболей – число, идущее на полную шубу, – а четыре сотни, в корчаги разлили не мед, а жидкий свинец. А сорок и корчаг этих приходилось таскать немало – торг у Вышаты Сытенича шел на диво гладко. 
В этот год купцов с Русси на Итиль пришло меньше, чем обычно: многие побоялись идти через вятичей, которых надумал покорять молодой русский князь. Новгородского боярина на берегах Великой реки знали давно, также здесь всем было ведомо, что товар у него отменный, поскольку паче выгоды печется он о чести рода своего. Потому от покупателей отбою не было. Вот чади боярской и приходилось волей-неволей покидать благую тень, представая пред немилосердные очи дневного светила. 
Чтобы хоть чуть-чуть остудить разгоряченные солнцем и работой тела, парни раз по десять на дню лезли в Итиль, и даже пятнистый Малик, как все кошки не очень-то жаловавший купание, почти не сопротивлялся, когда Лютобор окатывал его речной водицей. Впрочем, не только новгородцы, но и сами булгары купанием не брезговали: пригоняя свои стада на водопой, они заходили нагишом в воду целыми семьями вместе с бабами и ребятишками и, не видя в том никакого сраму, подолгу плескались в реке. 
Избавление от зноя приносил вечер. В Булгаре темнело рано. Видно солнце так усердствовало днем, поражая своими стрелами землю и ее обитателей, что уставало куда быстрее, чем в это время в краю вятичей, не говоря уже о Новгороде. Истомленные жарой люди выбирались из душных жилищ, чтобы подышать вечерней прохладой. Многие и ночевать предпочитали под открытым небом, не обращая внимания на докучливых комаров. 
В один из таких вечеров на берег из города прибежал Путша. Он был сильно взволнован. Пот ручьями лился у него по лицу, стекая за шиворот. Видно было, что парень не пожалел ног и всю дорогу несся, как борзая на лове, только бы поскорее поделиться с товарищами распиравшей его новостью.