К морю Хвалисскому (СИ)
Тороп, правда, не видел особого греха в том, что корелинка понесла во чреве. Дитя всегда богам угодно. Только вряд ли Белен захочет робича своим чадом признать и, как Правда велит, назвать чернавку своей женой, подарив девчонке волю. Да и то сказать, зачем доброй корелинке такой муж как Белен.
Впрочем, мерянина нынче беспокоило другое. Человек, надолго покидающий родные края, где его берегут добрые боги и охраняют души предков, становится уязвим для козней всякой нечисти, для гнева неведомых богов и потревоженных душ чужих предков. Как же беззащитна там женщина, носящая под сердцем дитя, если даже дома, под защитой родных стен, она не находится в безопасности. Кознодейка Морана только того и ждет, чтобы погубить не успевшую появиться на свет жизнь. Пробираясь сквозь сырую мглу, Тороп по охотничьей привычке примечал следы. Следов Воавр не было и в помине, зато людскую тропу в нескольких местах пересекал свежий отпечаток лап лесного Властелина.
Боярышне о своей находке мерянин говорить не стал: и так страху натерпелась, бедная! Губы девушки беззвучно шевелились, она творила молитву. Торопу не надо было долго объяснять, что чем скорее они выберутся из этого недоброго места, тем лучше. Однако, поглядев на побледневшее от пережитого, осунувшееся лицо молодой хозяйки, послушав ее неровное, срывающееся на всхлип дыхание, мерянин понял, что Мураве необходим отдых, иначе до берега она просто не дойдет.
Залитая солнечным светом поляна совсем не походила на владения Болотника. Нежные луговые травы спешили явить миру свой цвет: ландыши ловили зелеными ладошками белые слезинки, незабудка весело подмигивала первому цветку кошачьей дремы, и даже злая охальница крапива невестилась, убравшись в нарядный венец.
Окружившие поляну березы с любопытством перешептывались, глядя на сидящую под их сводами девушку, верно, сравнивали белизну своей коры с белизной девичьей кожи, а пышность своих крон с ее тугой косой. Тороп подумал, что сестрицам-березкам было на что полюбоваться, чему позавидовать. Мурава только что вновь собрала как положено косу, и тяжелая змея, пущенная вдоль спины, оттягивала ее голову назад. Ты бы переложила косу на грудь, красавица! А то так ведь и шею переломить недолго! Как так болотник его попутал, что опять хозяйская дочь ему в образе Берегини привиделась? А, впрочем, кто его знает? Может русалки и нынче еще ходят по земле?
Чтобы боярышня забыла о своих тревожных мыслях и побыстрее набралась сил, Тороп решил развлечь ее рассказом о своей утренней удаче. Любой из парней на его месте не упустил бы случая поважничать перед красивой девкой, пока строгий батюшка не увидел. Да олень и в самом деле заслуживал похвалы. Потом как-то получилось, что девица завела с ним разговор про его прежнее, свободное житье-бытье. Казалось бы, какое ей, боярской дочери, дело до того. Ан нет же, сидит с ласковой улыбкой слушает и про охотничьи уловки дядьки Гостяты, и про дом, который справили его старшему оженившемуся сыну.
– Надо же, – только подивилась девица, – а Белен еще чванился, что вятичи в берлогах по-звериному живут.
Что стало с тем домом и его обитателями, Тороп, понятное дело, рассказывать не стал. Спасибо на том, что, когда произносишь родные имена, губы не пронзает, как прежде, саднящая, острая боль. Вместо того он завел речь о своих старших мужатых сестрицах. Их селищам повезло больше – хазары обошли их стороной. Во время рассказа Тороп заметил, что по лицу боярышни пробежало облачко грусти. Даждьбог ведает, о чем кручинилась девица. Нешто опять вспомнила про Воавр?
– У меня ведь тоже брат был! – неожиданно сказала она. – Феофаном звали. Матушка родила его еще там, в ромейской земле.
Девица рассказывала, а Тороп с удивлением слушал, что до Вышаты Сытенича у боярыни Ксении был муж Дмитрий Критянин – известный на всю империю лекарь. Жили они на берегу Золотого Рога в богатстве и почете вместе с маленьким сыном, когда в их край нагрянул походом отец Святослава Игорь. Нужно было спешно укрываться в крепости, но лекарь Дмитрий не захотел оставить вверенных его попечению больных, а его жена Ксения не смогла покинуть горячо любимого мужа, лишь отослав в безопасное место с чужими людьми маленького Феофана.
И вот наступил день, когда она в одночасье лишилась всего: семьи, родины, свободы…
– Когда матушка увидела, как насадили на копья ее мужа, она хотела последовать за ним, – рассказывала боярышня, глядя перед собой сосредоточенным на иных далях взглядом. – Но кто-то выбил нож. Видать, Господь не хотел ее гибели и для моего батюшки хранил.
– А когда же они повстречались? – решился спросить Тороп.
Мурава загадочно улыбнулась.
– Они встретились позже, когда ромеи пожгли Игоревы ладьи. Матушка едва не утонула, а отец ее прямо из пучины морской вытащил.
Боярышня замолчала, переводя дух, а мерянин смотрел на нее круглыми глазами, понимая, что выглядит как полнейший дурак, и ничего не мог с собой поделать. Все встало на свои места: и совсем не девичья мудрость, и лебяжья стать боярышни. «Из воды вытащил». Сказывают, Мурава очень на мать свою похожа. Ох, щур меня, щур!
– Матушка очень любила отца, – собралась с силами закончить повествование боярская дочь. – Но до самой смерти о сыне тосковала: что с ним сталось, жив ли, нет, позаботился ли кто о нем. Потому, когда мне нарекали крещеное имя, она захотела, чтобы меня назвали в честь брата Феофанией.
На болоте закричала выпь, или то голосил почуявший беду Леший. Тороп почувствовал озноб, словно среди ласкового лета повеяло ледяным мороком-морозом. Болото и его окрестности – любимое обиталище всякой поганой нечисти. Кто же в таком месте произносит вслух сокровенное нареченное имя-оберег. В прежние времена такое имя за пределами родного дома и вовсе заповедано было произносить. Ох, добрые Боги! Не губите чад своих неразумных, о заветах предков забывших. Пусть Семаргл-Переплут принесет добрые вести.
Почувствовав на своей спине чей-то внимательный взгляд, Тороп обернулся, и внутри у него все совсем смерзлось, как у снегиря, наглотавшегося в лютую стужу стылой рябины. В паре шагов от мерянина стоял Семаргл.
Конечно, Тороп ни разу не видел Семаргла во плоти. Тот, что стоял в священной роще, был сделан из дерева и никогда не двигался. Но Тороп не сомневался, что диковинный зверь: то ли волк, то ли рысь; поджарое тело гончей о кошачьей голове – именно Семаргл. Другого такого быть не могло. Солнце высвечивало каждую шерстинку роскошного, золотого в темных пятнах меха. Глаза, похожие на прозрачные ягоды крыжовника, смотрели внимательно и жадно. Длинный гибкий хвост хлестал зверя по бокам. Крыльев Тороп не приметил, да и были ли они, крылья.
Зверь надменно поднял обведенную черной каймой верхнюю губу и обнажил великолепные зубы.
Но в тот миг, когда длинные ноги зверя приготовились отправить его гибкое тело в смертельной красоты полет, высь сотряслась от страшного медвежьего рева, ответом которому был отчаянный крик женщины. Зверь метнулся в сторону и пятнистой тенью исчез в кустах, но Торопу было уже не до него. Забыв обо всем, мерянин припустил на крик, с безумным отчаяньем муравья, бегущего по горящей ветке. Следом, почти не отставая, летела Мурава.
Вещий зверь Семаргл.
На болоте когда-то копали руду – выгоняли из земли кровь Велеса-Ящера. И ныне кое-где виднелись поросшие белой болотной травой ямы, на дне которых остались лепешки спекшегося шлака. Возле одной из таких ям стояла Воавр. Одеревенев от ужаса, она даже не пыталась спастись от надвигавшейся на нее бурой, косматой смерти.
Если под медвежьей шкурой и не скрывался сам бог Велес, то, несомненно, этот огромный красавец, успевший нагулять после зимы жир, был одним из его любимцев. И лесной властелин был очень разгневан: видно Белен или кто другой согнали его с дневной лежки и заставили битый час плутать по болоту, запутывая следы.