Настоящая фантастика – 2010

— Он ведь будет иметь статус зависимого?
— Ну и что?! — спросила она с открытой неприязнью. — Это тебе не Земля! Это на Земле ты от всех свободен, хочешь — подыхай с голоду. А здесь пропасть не дадут!
— Я ничего такого не имел в виду, — пробормотал Крокодил. — Я просто спросил.
Женщина окинула его скептическим взглядом:
— Ты бы переоделся. Я уже и забыла, как эти штаны выглядят, джинсы, в смысле. Грязь на них собирается, рвутся, сохнут долго… Надень местное, сразу другим человеком себя почувствуешь.
— Хорошо, — сказал Крокодил.
Спрашивать у женщины, изъятой в две тысячи восьмом, что случится на Земле в две тысячи двенадцатом году, он раздумал.
— Борьке бы еще девочку присмотреть, из наших, из мигрантов, — сказала она мягче, будто устыдившись своей вспышки. — Жалко, мало нас. Может, еще прибудет кто? Ты не знаешь?
— Может, и прибудет, — сказал Крокодил.
И вдруг ощутил надежду. Может, те, кто прибудет позже, в самом деле что-то знают?
* * *
Остаток дня он провел, катаясь на монорельсе.
Похожая на карету из тыквы, круглая, с огромными окнами кабина катила через лес, и над обрывом, и снова через лес — кругами. Появлялся и пропадал вдалеке город, похожий на скопление устремленных в небо иголок. Кабина кружила по кругу, видимо, зная, что пассажир у нее один и ехать ему некуда.
Крокодил глядел в окно и вспоминал истертые рифмы. Например, «любовь» и «кровь». Слова не рифмовались. В первый раз осознав это, он ощутил дикий ужас.
Палка-галка. Свечка-печка. Ни тени созвучия, а ведь Крокодилу казалось, что он думает на родном языке. Нет, умом он понимал, что язык заменили, но ужаснулся только сейчас: на месте родного, на старом фундаменте, без спросу угнездилось наречие Раа, о котором ничего не известно, кроме того, что фонетически оно сходно с русским.
А по-русски не говорит никто во Вселенной. Если заговорят, то через сотни миллионов лет. Если никто не наступит на бабочку и Вселенское миграционное бюро не разживется новым парадоксом…
В первый раз за все эти дни он осознал свою потерю — потерю языка. И был готов зареветь белугой, но тут кабина притормозила, и в нее вошли сразу четверо местных: трое мужчин и женщина, все в коротких широких штанах и очень легких, почти прозрачных рубахах. Женщина выглядела в этом наряде особенно эффектно; все четверо кивком поприветствовали Крокодила, сели напротив и вполголоса продолжали давно начатый разговор: трое убеждали четвертого, крупного и полного мужчину, что «дельта тэ ни при каких условиях не будет больше ста, а если будет, то всю систему надо строить по-другому».
Публично он не мог предаваться отчаянию. Он сидел, сгорбившись, и исподтишка разглядывал грудь незнакомой женщины, смуглую, едва прикрытую тонкой тканью. Женщина не казалась такой уж молодой или особенно красивой, но грудь у нее была отменная, а в ушах, как серьги, покачивались два желтых цветка, и Крокодил не мог понять, золотые они или живые.
Миллионы лет до его рождения, а он таращится на бабу. Все хорошо, все прямо-таки замечательно, но ее спутники уже начали коситься. Не сочтут ли сексуальным домогательством?
Он заставил себя отвести взгляд и уставился в окно. И тут же обнаружил, что кабина сменила маршрут: эти четверо ехали туда, где Крокодил никогда прежде не бывал. Город сделался ближе… пропал из виду… кабина нырнула в подземный тоннель и вдруг разогналась, как поезд метро на большом перегоне. Четырем спорщикам приходилось кричать — так свистел вокруг ветер; сделалось почти совсем темно — но тут стены разошлись, и Крокодил вместе с кабиной и попутчиками оказался в колоссальной подземной полости, освещенной многими огнями.
Кабины, нанизанные на рельс, как бисер на леску, ожерельями тянулись во всех направлениях, светились медовым, изумрудным, бирюзовым и золотым — видимо, в зависимости от маршрута. Бежали информационные строчки, похожие на висящие в воздухе ручейки. Сигарообразные вагоны, полупрозрачные контейнеры, аппараты, похожие на огромных насекомых, потоком шли по множеству лент; Крокодил прижался лицом к стеклу, как ребенок.
 
Четверо его попутчиков, не прекращая спора, вышли на движущуюся ленту и скоро пропали из виду. Кабина продолжала движение как-то очень медленно и неуверенно. Крокодил поискал внутри терминал, с которого можно было бы задать маршрут, и не нашел; примятая трава поднималась, распространяя неуместный запах болотца. Крокодил толкнул дверь — она легко поддалась — и выбрался на перрон.
Транспортная развязка располагалась, похоже, глубоко под землей. Дышалось легко, хотя воздух был сыроват. Перрон, деревянный и гладкий, не был снабжен перилами, зато по краям его шевелились темные лианы; Крокодил увидел, как одна из них подобралась к какому-то хламу на перроне — не то тряпице, не то бумажке, зацепила отростками и утащила вниз.
Система информации несомненно знала о присутствии Крокодила и желала понять, почему он стоит на месте. Что надо этому конкретному пассажиру, чем он недоволен? Бегущая строка возникла в воздухе чуть не под самым его носом, немного померцала — и сменилась большой виртуальной панелью. Крокодилу предлагалось выбрать направление, транспорт, пункт назначения, уровень комфорта, приоритетность, время в пути; схемы и интерактивные карты ободряли, приглашая скорее определиться с маршрутом. Крокодил, утомившись, сел на перрон и скрестил ноги. Панель переместилась ниже и снова оказалась у него под носом. Крокодил вздохнул: так мог бы себя чувствовать крестьянин из девятьсот первого года, внезапно перенесенный в Сингапурский аэропорт.
Он выбрал пункт назначения наугад. Система попросила удостоверение личности. Крокодил ткнул в пространство деревянной плашкой на цепочке. Система извинилась, сообщив, что Крокодил не может сейчас совершить путешествие по выбранному маршруту.
— Почему?
Ему страшно хотелось пить. Фляга давно опустела. Система подсказала ему источник воды — у края перрона; Крокодил добрался туда, балансируя, как канатоходец, и увидел, что жажда мучит не только его: у каменной чаши, снаружи покрытой настоящим зеленым мхом, стояли двое и пили, как лошади, касаясь воды губами.
Крокодил поразился этой сцене гораздо больше, чем всему футуристическому великолепию развязки.
Девушка была в платье — настоящем платье — до самого пола, с воротником-стойкой и длинными рукавами. В волосах у нее ярко выделялся живой цветок. Парень, одетый в туземную юбку, обходился без обуви и украшений. И, по-видимому, без белья.
Они напились одновременно. Выпрямились; вода стекала каплями по их подбородкам. «Это же антисанитария, вот так пить, — растерянно подумал Крокодил. — Или ритуал? Или предписание каких-нибудь правил?»
Юноша и девушка мельком взглянули на него и пошли прочь. Крокодил понял, что самое время с ними заговорить: других пассажиров поблизости не было.
— Простите, вы совершеннолетние?
Ничего бестактнее он спросить не мог. Девушка поджала губы. Парень выпятил подбородок:
— А в чем дело?
Крокодил протянул ему деревянную плашку.
Парень несколько секунд удивленно смотрел на нее, и Крокодил был почти уверен, что сейчас он спросит с брезгливостью: «Что это?» Но парень вдруг преобразился: сжал плашку между ладонями и покатал, как тесто. Сосредоточился, даже напрягся. Повертел в руках, погладил срез:
— Так записывают, что не разобрать… А я палец порезал…
— Помочь? — спросила девушка.
— Не надо. — Парень вдруг просиял. — Это миграционная служба, оказывается. Вот оно что.
Он схватил рукой воздух, информационный экран тут же раскрылся перед ним, будто смятая и расправленная ткань. Парень оборвал кусок голограммы — Крокодил мог поклясться, что слышал треск! — и поспешил к рельсу. Подкатила кабина с прозрачной крышей; абориген прилепил обрывок голограммы к ее двери, и лоскут мерцал, угасая, несколько секунд, пока не пропал вовсе.
— Тебе сюда, — сказал парень в туземной юбочке, очень гордый, по-видимому, что помог беспомощному мигранту. Крокодил шагнул в кабину, но задержался в дверях: