Ты никогда не исчезнешь
Я позволила себе передышку. Я сломя голову примчалась на ферму сразу после звонка Савины, бросив Габи с лазаньей, которую на этот раз приготовил он.
Когда я приехала, Том лежал в постели и бормотал, что ему очень жаль, но он не виноват, что сильно испугался, потому что был совсем один, и убежал, потому что на него накинулись пчелы.
Пчелы? Верно ли я расслышала? Неужели Том страдает апифобией, как Эстебан?
Савина Ларош тоже дернулась, но ее задело другое.
— Ты был совсем один?
Шове, видевшему Тома, показалось, что перед тем, как побежать по его лугу, тот разговаривал у источника с мальчиком примерно того же возраста. Зачем Тому это скрывать?
— Неважно, — отрезала Амандина. — Мы никогда не узнаем, что правда, а что выдумка. У Тома слишком богатое воображение.
Казалось, происшествие уже почти забыто. С ума сойти.
Ее сын едва не погиб, упав в водопад, а Амандину, похоже, это волнует не больше, чем если бы он поскользнулся в душевой кабинке. Как только истерика и паника отступили, этот случай будто стерся из ее памяти. Я с трудом удержалась, чтобы не выложить ей все, что думаю. Сколько раз за то время, что я работаю, мне встречались безответственные матери, которые реагируют лишь эмоционально, которые…
— Доктор, сколько я вам должна?
Амандина закрыла за собой дверь комнаты Тома. Теперь она говорила в полный голос, все тем же безапелляционным тоном.
От изумления я не ответила. Я только что оказала ее сыну неотложную помощь, бросила Габриэля одного посреди ужина при свечах, через пять минут после ее звонка я была здесь — и ей уже не терпится выставить меня из дома?
Амандина повторила вопрос — будто хотела поскорее с этим разделаться, будто ничего не произошло, будто завтра Том сможет как ни в чем не бывало крутить педали, плавать, встречаться с пчелами.
— Доктор, сколько я вам должна?
— Нисколько, — так же холодно ответила я и, не выдержав, прибавила: — Тому очень повезло. Он мог… погибнуть… утонуть… Надо… надо лучше за ним смотреть.
Открыв дверь, Амандина, все такая же бледная в своем шитом золотом платье, протянула мне белую руку:
— Прощайте, доктор.
Когда я выходила, Савина Ларош схватила свою шерстяную куртку и улыбнулась мне. Это можно было расценить как благодарность. Она расцеловала Амандину, ласково на нее глядя, — так смотрят нянюшки, лучше матерей умеющие обращаться с детьми.
— Я вас провожу, доктор Либери.
24
Беззвездная ночь поглотила нас, как только мы вышли за порог. Моя машина была припаркована в нескольких метрах от дома, у входа во двор, Савина Ларош поставила свою чуть подальше. Я уже полезла за ключами, но Савина положила руку мне на плечо.
Я вздрогнула, как будто меня в темноте зацепила невидимая ветка.
— Мадди, нам надо поговорить. Можно мне называть вас Мадди?
Я не возражала. Наверное, мне тоже надо было выговориться.
— Я не против.
Мы прошли мимо наших машин. В Фруадефоне ни один фонарь не горел, мы ориентировались только по ночным звукам: плеску воды под мостом, пению жабы, шуршанию веток.
— О чем вы хотите поговорить?
— Мадди, я привыкла говорить начистоту, так что ничего от вас скрывать не стану. Я собрала сведения. Насчет вас.
И Савина выложила мне все, что она узнала: Сен-Жан-де-Люз, Этрета, фотографии в моем фейсбуке, Эстебан, расследование Лазарбаля, внешнее сходство с Томом…
Вот это да!
Откуда она могла так много узнать? У меня на страничке только фотографии и несколько внешних подробностей моей жизни — лакированный фасад, за которым я укрылась.
— Мадди, вы ведь поселились здесь, чтобы быть ближе к Тому, да? Потому что этот мальчик похож на вашего сына. Вашего погибшего, утонувшего сына.
Как она добыла сведения? Через Лазарбаля? А известно ли этим полицейским, что такое профессиональная тайна? Я лихорадочно думала. Конечно, я была готова к тому, что рано или поздно мой секрет раскроют. Об исчезновении Эстебана десять лет назад писала пресса, мое имя появлялось в газетах. В наше время никто не может убежать от своего прошлого. И мне ничего не оставалось, кроме как быть предельно откровенной.
Мы шли между рядами каменных стен. Хлопнул ставень в доме перед нами, скорее всего, заброшенном, из окна соседнего с ним пробивались крохотные черточки света — может, в нем два призрака смотрели телевизор?
— Прислушайтесь к моим словам, Савина… Я же могу вас так называть? Том не просто двойник Эстебана. Все намного, намного сложнее.
Не знаю, сколько раз мы обошли по кругу три улочки деревушки, десяток ее домов, источник и мост… Три раза? Шесть раз? Десять? Достаточно для того, чтобы я рассказала ей все, последовательно и отстраненно, придерживаясь лишь фактов и их хронологии, от синих шорт до ксеноглоссии. Не боясь выглядеть глупо, перечислила все черты невероятного сходства между двумя мальчиками. Ночь меня защищала, я не могла увидеть на лице Савины сочувственного выражения, с которым терпеливо выслушивают бредовые признания человека с разыгравшимся воображением.
Увидеть я этого не могла, зато, едва закончив свой долгий рассказ, услышала в ее голосе все оттенки жалости:
— Мадди, разве не более логично предположить… что вы все выдумали?
— Вы мне не верите, да? Из вежливости не перебивали меня, но не верите?
— Кто мог бы вам поверить?
— Вы! Вы видели, до чего может довести Тома страх перед медом и пчелами. А еще вы видели стихи на баскском на стене его комнаты, самодельную гитару, родимое пятно, когда мы его раздевали… Вы знаете Тома!
— Но я не знала Эстебана.
— Я предоставлю вам доказательства — фото, видео, полицейские протоколы.
Нас окутало молчание. Убедила ли я ее? Мгновение я держалась за эту надежду — до тех пор, пока в непроглядной тьме не послышался голос Савины:
— Ну и что, доктор? Допустим, все, что вы сказали, — правда. И что это изменит? — Она помедлила и добавила: — Эстебан умер десять лет назад.
В меня будто молния ударила. Я пыталась подобрать слова и не могла, они рассыпались.
— Я… я никогда в это не верила.
И снова беззвучная вспышка молнии.
— Мадди, даже… даже если бы все полицейские на свете и все эксперты ошиблись, даже если это не вашего сына нашли утонувшим, сейчас Эстебану было бы двадцать лет. Том просто не может им быть!
Мои слова выскользнули из-под надзора моего разума:
— Может, если…
— Если что, Мадди?
— Если Том — это мой сын… Его реинкарнация.
Мы молча возвращались к нашим машинам. Куда подевались звезды? Может, какой-нибудь вулкан под прикрытием ночи выпустил дым, как заводская труба? Я ничего не различала, кроме плавных очертаний Санси вдалеке. Наверное, снежными зимами фары дорожных катков можно спутать с падающими звездами.
Савина Ларош первой нарушила молчание:
— Это не для вас, Мадди. Вы врач. Вы разумная женщина. Вы верите в науку, а не в эти… суеверия.
Моя улыбка в темноте осталась невидимой.
— Савина, всего каких-то несколько месяцев назад я рассуждала точно так же. Я рассмеялась бы в лицо всякому, кто заговорил бы про реинкарнацию. Но предложите-ка мне другое объяснение! Факты упрямы — так ведь говорят ученые? А главное, я должна считаться с другим очевидным обстоятельством… — На мгновение задержала дыхание — и решилась: — Том в опасности.
— В опасности?
Я уже несколько дней живу с этой уверенностью. И разве это не работа Савины Ларош — оберегать детей? Она ко мне прислушается!
— Откройте глаза! Мальчик едва не погиб, упав в водопад, вам этого мало? Он каждый день ездит один в бассейн, в Бесс, пятнадцать километров по шоссе на велосипеде. А условия жизни на ферме? Хотите, я перечислю вам нарушения самых элементарных правил гигиены? Его мать отказывается его лечить и, кстати говоря, сама лечиться тоже отказывается. Том — мечтательный, милый, смелый и одаренный мальчик. У себя дома, на ферме, он… он — словно убитый Маленький принц…