Ольховый король

– Где ты ходишь так поздно? – спросил он.
Сквозь волнение в его голосе пробивались едва различимые нотки ревности.
– По делам, Яша, – ответила она, входя в дом. – А ты почему не спишь?
– А как ты думаешь?
Не ответив, Вероника прошла к узкой деревянной лестнице, ведущей наверх. Яша поднялся на второй этаж вслед за нею.
– Ты, наверное, голодная, – сказал он, останавливаясь у двери в столовую. – Мама тебе ужин оставила в буфете. Холодная телятина и жареные грибы. Берёзовики. И яблочный компот.
Вероника хотела сказать, что совсем не голодна, но почему-то устыдилась. Да не почему-то, а из-за искренности Яшиного тона и столь же искреннего беспокойства Беллы Абрамовны о том, чтобы она не осталась голодной.
– Спасибо, – ответила она. – Ложись, Яша. Я к себе в комнату все возьму и там поем.
– А я тоже не ужинал. Хотел вместе с тобой…
– Что ж, давай вместе, – вздохнула Вероника.
И тут же подумала, что вздыхать следует не о том, что придется вести с Яшей ночной задушевный разговор, а о том, что разговор этот будет у них последним.
Она достала из буфета мисочки, накрытые белыми салфетками с вышивкой ришелье, разложила на две тарелки телятину и грибы, открыла склянку с тертым хреном. Белла Абрамовна готовила хрен со свекольным соком, получалось красиво. Вероника взяла его маленькой ложечкой и положила на ломтик телятины.
С тех пор как подписали Рижский договор и Минск отошел к Советской России, жизнь здесь копировала все российские порядки. Точно так же объявили нэп, сразу во множестве открылись частные кафе, рестораны и лавочки, в изобилии появились товары, доставляемые из деревень и контрабандой из Польши. Можно было считать, что жизнь наладилась. Но Вероника так не считала, потому и…
Потому ее жизнь необратимо изменится уже завтра.
– Ты чем-то встревожена, – заметил Яша, когда сели друг напротив друга за стол. – А глаза у тебя голубые, как… как…
– Как медный купорос, – подсказала Вероника.
– Нет! Они светятся, как пралески на рассвете.
Яша мыслил поэтически, потому что и был поэтом. Он не раз читал Веронике свои стихи, и они ей нравились. Хотя стихи поэта Гумилева, которые с голоса записал Винцент – Вероника вспомнила его летящий почерк в армейском блокноте, и это отозвалось в ее сердце каким-то очень дальним волнением, – да, те стихи Гумилева нравились ей куда больше.
– Почему же именно на рассвете? – спросила она, улыбнувшись.
– Солнце еще невысоко, лучи его бегут по проталинам и снизу подсвечивают лепестки первых весенних цветов. И они, голубые, становятся оттого еще ярче. Как твои глаза. У тебя что-то случилось, Вероника? – без всякого перехода спросил он. – Можешь поделиться со мной?
– Как остро! – Вместо ответа Вероника вытерла слезы, которые выступили у нее на глазах не от воображаемых рассветных лучей, а всего лишь от хрена. – Прямо-таки профилактика «испанки».
– «Испанка» давно прошла.
Яша был ее ровесником, но казался моложе из-за детской округлости лица и неуклюжести движений. Вероника даже яблочный компот налила ему сейчас сама, чтобы он не опрокинул кувшин. Но чудесный мягкий его взгляд сглаживал впечатление некоторой несуразности, и с лихвой сглаживал. Взгляд этот всегда казался печальным, хотя сам Яша печальным не был, а когда на Пурим распевал праздничные песенки, то и вовсе выглядел безоглядно веселым. Если не всматриваться в его глаза.
«Я должна ему сказать. Это непорядочно, оставить лишь письмо. Я должна объяснить хотя бы Яше».
Минуту назад ничего подобного Вероника не думала, но неожиданно пришедшее понимание оказалось таким непреложным, что стоило удивляться, как оно могло не явиться сразу.
– Яша, завтра утром я уеду, – глядя прямо в его глаза, сказала она.
Он вздрогнул и спросил:
– Куда? – И поспешно добавил: – Если тайна, можешь не говорить.
Голос его при этих великодушных словах прозвучал так, словно он поперхнулся грибами. Но к ужину Яша вообще не прикоснулся, значит, причина в другом. Да и так понятно, что в другом, и в чем именно, понятно тоже.
 
– У меня нет тайн от тебя, – ответила Вероника. – Я уезжаю к Винценту Лабомирскому.
О том, что у нее есть в Польше жених, семейству Цейтлиных было известно. Когда родственница Винцента принесла от него письмо и деньги, именно Яша открыл двери, а потом вызвал Веронику, которая была занята на приеме вместе с Лазарем Соломоновичем. Так что ее решение не должно было явиться для него неожиданностью. Но сейчас, когда она сказала, что уезжает, округлые Яшины щеки покраснели так, словно их ошпарили, а кончик носа, наоборот, побелел как отмороженный.
Однако когда он наконец смог выговорить слово, это слово хоть и было произнесено дрожащим голосом, но прозвучало вполне разумно.
– Ты уверена, что сумеешь попасть в Польшу? – спросил Яша.
Что польская граница проницаема, знали в Минске все. Контрабандные товары, от рейнского вина до бельгийского шоколада, парижских шелковых чулок и берлинских шляпок, были наилучшим тому подтверждением.
– Теперь трудно быть в чем-либо уверенной, – пожала плечами Вероника. – Но я уже заплатила проводнику.
Проводника, то есть Сергея Васильевича, рекомендовала та самая родственница Винцента, пани Альжбета, которая принесла письмо. Она производила впечатление весьма ушлой дамы, к тому же уверяла, что помнит дороженького Винцука мальчиком и желает ему счастья вместе с такой красавицей-невестой, как панна Вероника, а мать его, пани Ванду, и вовсе любит как родную сестру, хотя они троюродные.
– Вероника… Позволь мне пойти с тобой, – дрожащим голосом проговорил Яша. – Я только сопроводю… жу… Я должен убедиться, что с тобой все благополучно! – воскликнул он. – Что ты на польской стороне.
– Яша, но как же ты в этом убедишься? – Вероника положила руку поверх его неширокой, с пухлыми пальцами руки. – Ведь я не поездом еду. Через границу меня переведут нелегально. Скорее всего, в темноте. Ты и не увидишь ничего.
Яша опустил голову. Веронике показалось, что он плачет.
– Все будет хорошо! – поспешно проговорила она. – Проводник надежный. Родственница Винцента не стала бы подвергать мою жизнь опасности. Не волнуйся, прошу тебя. Я буду тебе писать. И ты мне тоже. Будешь присылать свои стихи. Мы же друзья, и неважно, где я стану жить.
– Важно. – Слез в его глазах не было, но печаль их сделалась такой глубокой, что превратилась в горе. – Ты так дорога мне, Вероника… Я… Я люблю тебя.
– Яша… Но ведь я сразу сказала тебе… Ты же с самого начала знал про Винцента.
Жалость к нему сжимала ей сердце, но что она могла поделать?
– Конечно, конечно! – Он заговорил быстро, горячо. – Ты не скрывала. Чище, яснее тебя я девушки не знаю. Глупо с моей стороны было надеяться… Но я надеялся. Думал, ведь ты так недолго его знала. Может, это было заблуждение? Может, сострадание к нему ты приняла за любовь? Я знаю, что такое прифронтовой госпиталь, я помогал папе, когда в Минске шли бои. Творился ад, и что в нем можно было разобрать? Мне уже не верится, что все это было. Какой-то мираж. Может, и ты чувствуешь то же, и ты разуверилась, может…
– Я не разуверилась в Винценте, – сказала Вероника. – И это был не мираж.
Как ни жаль Яшу, а надо это прекратить. Незачем подавать ему ложные надежды.
Он замолчал, будто на бегу ударился о стену. Потом тихо проговорил:
– Да. Прости меня.
– Ты меня прости.
Некоторое время сидели молча, но время это не казалось тягостным. Яша первым нарушил молчание.
– Я все понимаю, Вероника, – сказал он. Голос его звучал теперь до странности спокойно, даже как-то сурово. – Это правильно, что ты едешь к любимому человеку. Так и должно быть. И знай: если захочешь вернуться в Минск, наш дом всегда для тебя открыт.
Не успела она удивиться непривычно взрослым его интонациям, как уже улыбнулась патетическим.
– Я не вернусь в Минск, – сказала Вероника.
– Я имею в виду, вместе с женихом, – поспешно уточнил он. – То есть с мужем.