Запретное искушение (ЛП)
— Это так. — Он снова касается ее лба, доставая свой стетоскоп. — Я собираюсь взять немного крови и немедленно сдать анализы. Я не могу определить курс лечения, пока не узнаю, в чем дело, иначе мы рискуем причинить ей еще больший вред. Но это кажется очень странным. У нее опасно высокая температура.
Я чувствую себя беспомощным, стоя тут и наблюдая, как доктор Герера берет у нее жизненно важные показатели и образцы крови. С каждой минутой я чувствую, что приближаюсь к тому, чтобы потерять Сашу навсегда. Это не то, от чего я могу отбиться или защитить ее. Это даже не опасность, которую я осознаю.
Когда врач наконец уходит, пообещав позвонить мне, как только у него будут результаты, я снова сажусь рядом с Сашей, держа ее горячую руку в своей. Ее красивое лицо бледно, за исключением ярко вспыхнувших пятен на щеках, еще больше румянца стекает по шее и груди, что еще больше бросается в глаза на серовато-белом фоне остальной части ее кожи.
— Что бы ни случилось, — бормочу я, нежно поглаживая большим пальцем тыльную сторону ее ладони. — Я тебя не оставлю. Я обещаю тебе это.
***
Когда доктор Герера наконец звонит, я беру трубку наверху, не желая находиться далеко от Саши. Я чувствую себя так, словно нахожусь в каком-то состоянии сна, ожидая услышать, что он скажет, в ужасе от худшего, что он все еще не узнает или что это будет что-то безнадежное без лечения.
— Ее отравили. — Его голос звучит медленно и осторожно, когда он говорит. — Я пока не смог идентифицировать токсин. Без этого трудно продолжать, но сейчас я нахожусь на пути к более обобщенному описанию ее состояния, пока мы, надеюсь, не сможем его идентифицировать. — Он делает паузу, позволяя словам повиснуть на мгновение. — Если симптомы начались после того, как она поела, это, скорее всего, указывает на то, что в пищу были каким-то образом подмешаны посторонние вещества. Я рекомендую вам подумать о том, как это могло произойти.
Он прочищает горло.
— Я скоро приеду и решу какие процедуры я смогу ей назначить.
Когда линия обрывается, я стою застыв, а мое сердце уходит в пятки. За нами следят. Наша поездка в Италию была задумана для того, чтобы обезопасить Сашу, сбить гончих со следа, но, похоже, получилось с точностью до наоборот.
Это привело их прямо к ней.
Я резко вешаю трубку и вхожу обратно в ее комнату. Она такая же неподвижная, безмолвная и бледная, как и раньше, и я падаю на колени рядом с кроватью, прижимая сцепленные руки ко лбу, пока мысли путаются у меня в голове.
Кто–то знает, что мы здесь, и это как-то связано с человеком, который хочет моей смерти.
В конце концов, я был прав. Это моя вина.
— Я не должен был сдаваться, — шепчу я хриплым и измученным голосом. — Я должен был позволить Виктору отвезти тебя в его безопасный дом, как можно дальше от меня. Я никогда не должен…
Мне не следовало давать тебе больше причин хотеть быть рядом со мной.
Было бы лучше, если бы я заставил Сашу возненавидеть меня. Как бы это ни разорвало меня на части и не разбило ее сердце, для нее это было бы лучше, чем то, что произошло сейчас, когда она лежит отравленная и, возможно, умирает в чужой постели. Разбитое сердце зажило бы. Что бы ни происходило с ней сейчас, я не уверен, что все будет хорошо. И с этим я не смогу жить.
— Ты не можешь умереть, — бормочу я, мое горло сжимается от эмоций. — Кто бы это ни сделал, я заставлю его заплатить. Но я хочу, чтобы это было за попытку, а не за его успех.
Тяжело сглатывая, я крепко закрываю глаза, пытаясь обрести веру, которую, как я думал, мне грозит потерять.
— Если ты там, — бормочу я, каждой частичкой себя готовый умолять, предлагать, отдавать что угодно, — не дай ей умереть. Если ты спасешь ее, клянусь, я сдержу свои клятвы. Я никогда больше не прикоснусь к ней.
До этого самого момента, ожидая выполнения этого обещания, я не осознавал, насколько это будет сложно. В самолете я сказал ей, что мы больше не сможем быть вместе, что мы должны остаться не более чем друзьями. Тем не менее, реальность этого не проникла так глубоко, как сейчас, когда я нахожусь на грани того, чтобы дать еще одну клятву, которую мне придется сделать все возможное, чтобы не нарушить. Клятву, которую мне нужно выполнить.
— Я больше не повторю ту же ошибку. Я буду защищать ее, оберегать и заберу домой, когда придет время. Но я больше не нарушу свой обет с ней.
Мои глаза горят от слез, отчаянных и непролитых. Я боролся, чтобы спасти тех, кого люблю раньше: своего брата, ее, жен моих друзей, но здесь мне не с кем бороться, кроме самого себя, и с моими собственными эгоистичными желаниями. Они должны быть ничем по сравнению с возможностью исправить то, что я натворил.
— Не наказывай ее за мою нарушенную клятву, — шепчу я в темноту, опускаясь на колени у ее постели. — Не вымещай это на ней. Я буду страдать каждый день до конца своей жизни, если понадобится… пока она жива.
И это будет мучительно. Я в этом не сомневаюсь. Я был прав, когда много лет назад сказал себе уйти от девушки, предлагавшей лишить меня девственности перед моим отъездом в семинарию, что было бы в тысячу раз труднее соблюдать свой обет безбрачия, зная, что я потерял. Не только мысль о том, что я больше никогда не испытаю такого удовольствия, заставляет меня чувствовать себя так, словно у меня в животе поселился камень, но и мысль о том, что я никогда не испытаю этого с ней. Мысль о том, что я никогда больше не прикоснусь к Саше, никогда не услышу ее тихих вздохов или стонов удовольствия, кажется мне неоправданной жертвой.
Но я знаю, что не подхожу ей. И я не позволю ей страдать из-за этого.
За полночь я так устал, что больше не могу держать глаза открытыми, но я не хочу оставлять ее одну. Я медленно встаю, весь изнеможденный и выжатый досуха, и опускаюсь на кровать рядом с ней, все еще держа ее за руку.
Я понятия не имею, что принесет утро.
Но что бы это ни дало, я не оставлю ее.
3
САША
Я просыпаюсь с ощущением, что смерть отступила. По крайней мере, я надеюсь, что это так, а не то, что я на самом деле мертва. Я чувствую себя слабой, как слепой котенок, каждая частичка моего тела болит. У меня болят мышцы и кости, а кожа чувствительна к прикосновениям, как при гриппе, только я не уверена, что когда-либо болела гриппом настолько сильно. Честно говоря, у меня такое чувство, будто меня избили, и я должна подавить дрожь при воспоминании о том, почему именно я знаю, на что это похоже.
Если это загробная жизнь, то я совсем не довольна результатом.
Мне требуется мгновение, чтобы открыть глаза. Я не уверена, захочу ли я увидеть то, что находится за ними. Мои воспоминания перемешаны, все после выхода из самолета как в тумане. Затем у меня остались смутные воспоминания о Максе, о его запахе, голосе и руках, но я не могу быть уверена, что все это не было просто снами или бредом. Я не чувствую, что могу быть в чем-то уверена.
Солнечный свет. Мне кажется, я чувствую солнечный свет на своей коже, и это то, что, наконец, убеждает меня открыть глаза. Где бы я ни была, я чувствую, что путешествую под солнцем, как будто изголодалась по нему. И когда мне наконец удается открыть их, я потрясена тем, что вижу.
Я нахожусь в спальне, которую никогда раньше не видела. Это напоминает мне семейный дом Катерины, особняк Росси, куда она однажды меня водила. Он по-прежнему принадлежит ей, хотя сейчас она живет с Виктором, и за ним ухаживает небольшой штат прислуги, чтобы сохранить его в первозданном виде для ее будущих детей. В то время как ее дом с Виктором оформлен по ее вкусу, в теплых землистых тонах и с мягким текстилем, которые создают ощущение домашнего уюта, чего не должно быть в доме Пахана Братвы. Особняк Росси казался чем-то из старого света, величественным и неприступным в своей элегантности и величии. Именно об этом заставляет меня думать эта комната. Пол из блестящего красновато-коричневого твердого дерева покрыт толстым старинным ковром с красно-золотисто-кремовым плетеным рисунком. Шторы из тяжелой темно-красной ткани отодвинуты вместе с прозрачной подложкой, чтобы пропускать солнце. Кровать из красного дерева с балдахином, высокая и тяжелая, сочетается с другой мебелью в комнате, все из тяжелого дерева с латунными ручками, от платяного шкафа до комода и прикроватных тумбочек. В дальнем конце комнаты есть каменный камин, перед ним еще один толстый ковер и темно-красное бархатное кресло с подголовником.