Дар речи
Эти упоительные события веселили кровь, которая ударяла в голову пуще водки.
В толпе на Лубянской площади было много знакомых. Папа Шкура предложил продолжить праздник на даче в Правой Жизни. Мы набились в три машины и помчались на запад, замедляя ход на проспектах, на которых клубились толпы растерянных и веселых людей.
Папа Шкура, Дидим, моя мать и я ехали в первой машине – в той самой черной «Волге» с волшебными номерами, на которые теперь никто не обращал внимания.
Дидим всю дорогу подначивал отца, декламируя манихейский канон советского марксиста: «В мире существуют два начала и две силы, чужеродные, противоположные, никак не связанные и не имеющие ничего общего, – Свет и Мрак. Свет представляет собой нерасторжимое единство, его персонификация и активное начало – верховное божество. Его имя – Сталин, он же – Бог-отец. Страна Сталина есть обитель покоя, характеризуемого как единство, гармония и согласие. Сталин полностью благ – он не знает никакого зла. Противоположная Свету сила – Мрак. Его активное начало и персонификация – Троцкий, он же Грех и помысел смерти. Он бездуховен, лишен блага и гармонии, его творения безобразны. Троцкий беспокоен и агрессивен, его силы извечно заняты борьбой друг с другом. Пространственно Сталин и Троцкий расположены вертикально один относительно другого. Сталин пребывает “в высоте”, Троцкий – в самой нижней части вселенной, “бездне”…»
– А вот вообрази, что вместо Сталина в сорок первом во главе страны – Троцкий, – сказал Папа Шкура. – Войну мы точно проиграли бы…
Но уверенности в его голосе не было.
Шкуратов-младший уже создал еженедельник, за которым по утрам выстраивались очереди у газетных киосков. Им восхищались, ему завидовали, его ненавидели, западные журналисты брали у него интервью и наперебой цитировали его фразу: «Наша газета не пропаганда, наша газета – это бизнес». Начинался взлет Дидима к вершинам славы.
Однако в те дни моя слава, как ни смешно, соперничала со славой Дидима, хотя моя – была нечаянной и носила, так сказать, довольно узкий характер.
Уже на четвертом курсе университета я стал работать в адвокатской фирме «Шехтель и Дейч». Устроился я туда благодаря Папе Шкуре, который дружил с Максом Шехтелем. Его партнер Михаил Дейч отнесся ко мне благосклонно: «Шрамм – хорошая фамилия. Илья? Элиас… Эли Шрамм – хорошее имя для хорошего еврейского адвоката. Ну-ну, я знаю, что ты не еврей, но тебе придется стать им, или ты не станешь хорошим адвокатом».
Весной к нам обратились англичане, которые хотели открыть в Москве ночной клуб. Тогда это была совершенная новость. Англичане договорились с администрацией кафе «Стрекоза и Шмель» об открытии клуба, но никто не знал – ни англичане, ни наши, – что такое совместное предприятие, как составляются устав и учредительный договор, как происходит регистрация, какие надо получать разрешения, как ведется внешнеэкономическая деятельность, кто в совместном предприятии должен отвечать за арендные договоры, заключение договоров с поставщиками, покупателями, вообще за любые формы договоров на российском рынке – от установки телефонов до покупки картошки, а кто – за менеджмент и поставку оборудования. Напитки, пепельницы, зубочистки, салфетки – всё везли из-за границы. Ну и, разумеется, нужна была охрана – рэкет в Москве стал привычным и распространенным явлением; Бобинька по-дружески привел к нам частную охранную фирму, состоявшую из бывших офицеров Конторы.
К тому времени я свободно владел английским, а один из англичан привез книжку – нечто вроде руководства для чайников, собирающихся заводить свое дело. Оставалось наложить западные рекомендации на советские законы, но это и оказалось самым трудным. Скажем, одно из разрешений, которое мне пришлось выбивать, нам выдал КГБ СССР… Летом клуб открылся, а я стал штатным консультантом совместного предприятия – Дейч сказал, что и не сомневался в моих «еврейских способностях».
На открытие заведения я пригласил Дидима, Шашу и всех остальных. Конрад отплясывал на стойке в обтягивающих кожаных черных штанах на пару с каким-то красивым мальчишкой, Шаша и Алена под аплодисменты и восторженные крики спели «Девушку из Нагасаки», а моя мать была хороша как никогда и напропалую кокетничала с Дидимом. Мне даже показалось, что между ними возникла какая-то близость, но тогда я не придал этому значения.
Один клиент нашей адвокатской конторы – старик-фронтовик – рассказывал о правиле семи минут: противник еще не пришел в себя после артиллерийского удара и боится высунуться из укрытий, не понимая, будут еще стрелять или нет, – и вот тогда, в этой семиминутной паузе, пехота бросается в атаку, следуя за огневым валом. «Успех обеспечен, – сказал старик, – если командиры воспользуются этими семью минутами; а если нет, атака может и захлебнуться». И Дидим, и я, и тысячи таких, как мы, бросились в атаку за огневым валом истории – и победили. Кто ж тогда знал, что это была победа в сражении, но не в войне…
Стол на даче соорудили на скорую руку, но еды и напитков было, кажется, даже с избытком. Много пили, много ели, много курили – и говорили. Поднимали тосты за свободу, новую жизнь и ленинские нормы жизни. Дидим поднял бокал последним, отвечая на реплику отца, который назвал его газету сектантской, снобистской, для избранных, что, по мнению Папы Шкуры, непременно приведет к окукливанию в узком круге либерально настроенной интеллигенции, если газета не обратится к массам, а не к тем немногим, кто не пугается, услышав слова «экзистенциализм» или «дериватив».
– Мы создали еженедельник, но это только начало, – сказал Дидим. – Скоро у нас появятся журналы о политике, бизнесе и культуре, потом, возможно, своя радиостанция, а может быть, и телеканал. Это будет медиахолдинг, которому обеспечен успех, – я в этом убежден. Ты прав, мы обращаемся не к массам, а к тем немногим, кто хочет нас услышать и слушать. Мы не будем кричать, чтобы нас услышали в задних рядах. Мы будем говорить обычным голосом, чтобы нас услышали свои и те, кто захочет стать своими. Мы произносим заклинания для тех, кто понимает нашу абракадабру. Может быть, наш язык пугает читателя, но наш читатель хватается за словарь, а не за револьвер. Наш заумный язык – новый звук, зовущий новый смысл. Мы попытаемся придать смысл бесформенной массе читателей, вызвать своих, воздействуя на них правдой магии. Конечно, речь идет о шифре, который понимают только отправитель и получатель, то есть о языке с переменными значениями, не поддающемся взлому при помощи логики и математики. Но «дыр бул щыл» и «узкие совы, желудеющие по канаусовым яблоням» на наших глазах становятся дырой в будущее, тем, что обязательно случится в России. Наши слова построят мосты в неизведанные области. Мы перепишем Россию вместе с ее историей, святыми и царями. Нам нужно подавить не Сталина в себе, но дух Толстого и Достоевского. – Он перевел дух. – Что ж, христиан тоже поначалу называли сектантами, а их язык – заумью, но этот язык завоевал мир. Речь дарована нам Господом, а не властью, не людьми, и потому должна быть свободна, как дыхание, океан или поток кипящей спермы. Я безусловно верю, что так и будет. Мы пойдем по всему миру, сеятели и жнецы, и мы знаем, что́ взойдет на этих землях – новая Россия, Russia Inter- national, растворяющаяся в мире, как сахар в воде. Мы ни в чем не уверены, но полны решимости. Шшаах!
И все его друзья и их друзья, всегда относившиеся к пафосу скептически, вскочили и, как это было принято среди «наших», громко разом прошипели:
– Шшаах!
И огненная вода хлынула потоком.
Я пил и ел, как все, и не сводил взгляда с Шаши, которая ни на шаг не отходила от Дидима, – заразное всеобщее возбуждение превратило красавицу в богиню.
Все напились. На полу в гостиной расположились со своими дружками и подружками Конрад, Бобинька и толстячок Минц-Минковский. Дидим исчез; мать я не видел после того, как она выпила четвертую или пятую рюмку коньяка. Глазунью Шаша повела домой, в Левую Жизнь.