Время для жизни 2 (СИ)

Косов досадливо покосился на приятеля, и прошипел в ответ:
— Но — хороша же!
Калошин оценил, и довольно равнодушно протянул:
— Ну-у-у… не спорю, неплоха!
— А в келье меня не держали. У меня, к твоему сведенью тут женщины были и есть…
— А я в тебе и не сомневался, Иван! — с улыбкой хлопнул его по плечу Калошин, — А-а-а… понял! Вы ж тогда так и ничего… ну да, ну да… То есть у тебя к Варьке такой… бзик сформировался, да? Тут, Иван, одобрить тебя никак не могу…
Калошин наставительно-торжественно покачал головой:
— Нам, брат, никак нельзя на какой-то одной зацикливаться! Свобода, это, брат…
Иван усмехнулся, глядя, как Игорь, поднял палец кверху, пытался подобрать формулировку. Вздохнул:
— А сам-то? Ты, как мне Варя успела сказать, на одной красивой танцовщице — не зациклился? Нет?
Калошин поперхнулся, помотал головой:
— Ну, Конева! — помолчал, потом нехотя ответил, — Там, Иван, как-то все нескладно выходит…
— Ну а чего тогда учишь? Прохфессор!
— Ладно. Будем считать — уел ты меня…
В кабинете Верейкиса комиссар уже вовсю ухаживал за певицей — и плащик определил на вешалку, и стул подвинул, чтобы удобнее девушке было. Только стул стоял теперь так, что Варя, усевшись на него, хоть и поправила юбку, но… Чулки! Фильдеперсовые чулки, будь они неладны! Юбка все одно предательски ползла вверх, оголяя красивые колени. А Верейкис, по-видимому, этим был — доволен!
— Косов! — по привычке официально обратился к нему комиссар, но сразу поправился, — Иван! Давай за гостями поухаживаем! Сгоношись за водичкой в чайник!
И протянул курсанту пустой графин.
Потом Косов возился с керосинкой, которая, как оказалось, имелась в одном из кабинетов комиссаров. И прислушивался, как из кабинета Верейкиса доносилось светское «бла-бла-бла».
— Товарищ комиссар! Вода закипела. Заварка есть? И где взять чашки?
Когда все сидели и чинно пили чай, Калошин завел «песню о главном»:
— Александр Артурович! А вы в курсе, что ваш курсант Косов является автором многих песен, которые сейчас много кто исполняет? И мы — в том числе.
Комиссар покосился на Ивана и кивнул:
— Да, мне это известно. Мало того, он и здесь уже отличился! Сочинил три… нет! Четыре песни!
Калошин с удивлением посмотрел на Косова.
— Игорь! Там не твой формат. И уж тем более — не Варин. Марш, строевая песня, песня о революции, и одна — стилизована под народную! — ответил на немой вопрос Косов.
— Постой, постой… А вот эта, про революцию… Это не та, где… сейчас, погоди, вспомню… Та-та-та… И Ленин такой молодой и юный Октябрь впереди! — продирижировал рукой Калошин.
— Ну да, она…, - немного удивился Иван.
— М-да… наш пострел — везде поспел! — покачал головой Калошин.
— А ты ее где слышал? — Косову стало интересно.
— Где слышал, где слышал… в Красно-Сибирске я ее слышал! Хор ее репетировал, в филармонии. У них в планах было на пластинку ее записать. А знаешь для чего? Нет? И даже не догадываешься, Ваня?
Иван пожал плечами.
— А в Москву они ее хотят отправить, на какой-то конкурс. Толи к годовщине Революции, толи ко дню рождения Владимира Ильича.
— Ну… отправят, так отправят. Удачи им, что я могу еще сказать…, - опять пожал плечами Косов.
Калошин вздохнул и с жалостью посмотрев на Косова, обратился к Верейкису:
— Верите или нет, Александр Артурович… Но меня уже с самого начала знакомства с этим парнем терзает вопрос… а он вообще — в себе ли? Не душевнобольной ли мой друг Иван?
Верейкис как-то по-новому, с интересом посмотрел на курсанта.
— Вам, как политработнику, как опытному человеку, должно быть понятнее… Ну вот сами представьте… пластинка с этой песней будет участвовать в заочном конкурсе в Москве. А песня-то — не из рядовых, не простой набор слов и музыки. И пусть даже не займет первого места, пусть просто в тройку войдет… Ну, вы представляете, товарищ комиссар?
Верейкис задумчиво уставился на Косова, потер переносицу:
— Как я понимаю… это уже — номенклатура. Правильно? — перевел взгляд на Калошина.
— Именно! Именно, Александр Артурович! И вот сами представьте… от результатов конкурса, от этой песни — зависит многое! Там люди ждут, надеются, кулачки держат… А почему? Да потому что, в случае успеха… людей причастных ждут разные приятные моменты. Награды, пусть хоть и на местном уровне. Премии. Карьерный рост, в конце концов! И только мой убогий друг — ни сном, ни духом! Он даже не знает об этом, представьте!
 
Ивану было неловко и даже раздражало и злило то, что Калошин про него сейчас вот так — в третьем лице. И Варя смотрела задумчиво и с интересом.
Верейкис поддакнул Калошину:
— А ведь я тогда еще, когда он ее сочинил, спрашивал у Ивана — чего он к нам надумал поступать. Ему лучше было бы куда… в Литературный институт, или в какой-нибудь музыкальный, да?
Калошин кивнул:
— И ведь там, в Красно-Сибирске, говорили об этом…
— Та-а-щ комиссар! Я служить хочу, и готовлюсь Родину защищать! — окрысился Косов.
Тот хмыкнул, помолчал:
— Дело хорошее! Правильное дело, безусловно…
Вмешалась Варя:
— Да чего вы на парня напали? Получается у него песни писать — пусть пишет. Кому от этого плохо? Песни хорошие. Мне их исполнять нравится. И людям они нравятся!
И Калошин, и Верейкис вроде как смутились.
— Варь! Да кто спорит-то? Только как-то это… непривычно что ли…, - протянул Игорь, — Другой бы уже… в Москве как сыр в масле катался.
Помолчали.
Варя встрепенулась:
— Калошин! А ты ничего не забыл?
Игорь в недоумении уставился на женщину. А та постучала себя по голове, укоризненно глядя на Калошина.
— Ой! Блин! Правда ведь забыл! — потом направился к вешалке, что-то достал из внутреннего кармана плаща и торжественно подошел к Косову:
— Иван! Мы немного запоздали с подарком, но — лучше поздно, чем никогда, правильно? Вот! С прошедшим днем рождения тебя, дружище!
«Блядь! Я опять забыл про «свой» день рождения здесь! По документам-то — пятое мая! По-дурацки как-то!».
Глядя на него, Конева удивленно протянула:
— Вань! А ты что, никак не отметил его, что ли?
— Да как-то… то — наряды, то — учеба, то — в патруле. Да и что — великий праздник, что ли? — пробурчал Косов.
Верейкис хмыкнул, потер подбородок:
— М-да… тут и наша вина есть. Надо с политруками этот вопрос отработать. Нужно курсантов все-таки… поддерживать получше. Забываем мы порой за повседневной службой, что все-таки, несмотря на форму, мы — такие же люди…
— Да ты подарок-то посмотри! Вань… Ты у нас и правда — как юродивый какой-то… Извини уж меня за прямоту! — сконфуженно напомнил Калошин.
Косов взял в руки небольшую книжицу. Небольшого формата, простецкая обложка, черно-белый, не очень качественный рисунок берега реки. «Родное Приобъе» называется. И внутри листы из желтоватой бумаги.
«Ну ни хрена себе! Вот это — да! Это же… тексты и ноты наших с Ильей песен! Вот уж… не ожидал!».
— Тираж пока небольшой! Это больше — для своих, так скажем. Но, Иван, это очень хороший задел! Очень хороший! Да что там… тебе же двадцать всего! А песен уже…
— Спасибо…
— Разреши полюбопытствовать, Иван! — протянул руку комиссар.
Пролистал книжицу, посмотрел на Косова странным взглядом.
— Знаешь, Косов! Ты не перестаешь меня удивлять, вот что я тебе скажу! И ведь каждый раз мы… руководство то есть! Предстаем в дурацком свете. Вроде что-то и знаем, а получается — ни хрена не знаем! Ладно… Это тема не сегодняшнего разговора! Но… хоть это и неправильно… совсем неправильно! И не в моих правилах такое, но раз уж так вышло…
Комиссар пошарил рукой у себя в ящиках стола и вытащил на свет бутылку коньяка.
— Давайте хоть так, что ли… Вот конфетки, Варя! Сушки еще… Понимаю, что неправильно, но… таков уж у нас Иван Косов.
— А что, он у вас часто бедокурит? — спросила с интересом Варя.
Верейкис покосился на виновника, вздохнул: