Яд в моём сердце (СИ)

— Тебе не приходило в голову, что она вспоминает о тебе в самое неподходящее время? — задумчиво сказал он, намекая на предстоящие концерты, к которым группа готовилась последние месяцы. — Стоит ей появиться, и ты превращаешься в полный ноль.
— Мне нужны такие моменты, ты же знаешь! — многозначительно просипел друг, и потряс блокнотом. — Они мне как воздух необходимы.
Фил знал. Именно в моменты потрясений, связанные с Камилой, страдающий Макс уединялся где-нибудь в уголке просторного сквота и сочинял настоящие шедевры.
— Ну, тогда на здоровье, депрессируй, а я пошёл. Отче требует меня! — Сдался Фил и направился к деревянной дверце флигеля.
— Стоять! — услышал он за спиной голос Макса и обернулся. Тот попытался встать, но неловко задел выступ и выбил часть кирпичей над ржавым настилом. — Ты надолго? В пятницу… ты должен быть… тут.
— Я помню. Я постараюсь. — Фил покосился на осыпающийся край крыши. — Макс, может, поищешь себе другое место?
— Вали уже, умник! — ответил он Филу с дерзкой наигранностью, — удачи тебе в боях!
***
Дома Фил с порога окунулся в уютное тепло и ароматы свежеприготовленной пищи. Домработница тётя Нина хлопотала на кухне, напевая себе под нос любимую песню «Валенки», которую благодаря старушке он знал наизусть с самого детства. Фил прошмыгнул в свою комнату, скинул насквозь пропахшую сквотом и его обитателями одежду и брезгливо поморщился. Заявиться к отцу в универ в подобном виде было бы полным тупизмом. Захватив чистое бельё из аккуратно сложенной стопки, он направился в ванную. Однако проходя мимо тумбочки, неуклюже задел рукой накопившиеся газеты. И вся эта куча макулатуры с шумом повалилась на пол. Чертыхнувшись, Фил присел на корточки и стал заметать следы преступления. Тётя Нина вмиг замолкла и с вытянутым от удивления лицом высунулась из двери.
— Филиппушка, ты когда же это вернулся, сынок? — воскликнула женщина, оглядев его бегло и настороженно.
— Бог шельму метит, тёть Нин, — упрекнул себя Фил и криво улыбнулся. — Только сейчас пришёл, хотел, чтоб незаметно.
— Чего опять учудил, с отцом поругался? — зачастила та, всплеснув перепачканными мукой руками. — Неделю дома не живёшь, небось, у своих дружков пропадал с этим мутным Максом?
— Чего это он мутный? — посмеялся Фил, уклоняясь от расспросов милой старушки, и быстро поднялся, к тому же он чувствовал себя неловко, представ перед ней в неглиже.
Тётя Нина, с детства приставленная к нему нянькой и растившая Филиппа во времена бурного подросткового максимализма, нахваталась от своего подопечного сленговых словечек и теперь в речи её проскальзывали «девайсы», «зашквары» и прочие подобные перлы.
Филу вдруг вспомнились события годичной давности, когда ему в голову пришла идея записать рекламный ролик новых синглов «A-$peeD» с участием тёти Нины. Та и не думала сопротивляться и исполнила роль любящей бабушки, отчеканив на камеру нужные слова на потеху Максу и остальным парням группы, а в конце изобразила козу.
— Ты хавать-то будешь? — прищурилась хитрая бестия.
— Нет, тёть Нин, спасибо, что-то не хочется, — вежливо ответил Филипп и направился в душ.
Озабоченный предстоящей встречей с отцом, он смыл с себя остатки весёленькой ночи, переоделся в подходящую для универа одежду и, оценив свой прикид в зеркале, подумал о тёте Нине. Как ни странно, с няней у Фила сложились более тёплые отношения, чем с бабушкой Изольдой Дмитриевной, матерью отца. Та производила впечатление человека, покрытого ледяной коростой, будто действительно была сделана изо льда. К тому же бабуля вечно заморачивалась на тему приличий и морали и при каждом удобном случае выносила ему мозг. До невозможности строгая и чопорная, она требовала к себе уважения и полного подчинения, а потому Филипп демонстративно игнорил её наставления и дерзко звал Изольдой.
— Филипп, ну-ка иди сюда, — позвала его тётя Нина.
Фил ради приличия вошёл на кухню. После смерти мамы тут почти ничего не изменилось, на окне висели те же персиковые шторы, а на крючках — кружевные полотенчики, которые раз в неделю настирывала и наглаживала заботливая тётя Нина. От запахов еды закружилась голова и тошнотворный ком сдавил горло — сказывались бессонные ночи, проведённые накануне. Чувствуя, как ноги увязают в полу, он глубоко вдохнул и привалился к барной стойке.
 
— Ну чего ты бледненький такой и исхудал как… Небось хорошо оттопырился с дружками на выходные. — Тётя Нина ласково погладила его по щеке. — Я вон тебе твоё любимое кофе с карамелькой сварила и гренки пожарила. Без молока, всё как ты любишь.
— Тёть Нин, ну сколько можно повторять, кофе — он, — посмеялся Фил и благодарно обнял старушку.
— Это всё твой Макс, — не унималась нянька. Она недолюбливала друга с первого дня знакомства.
— Макс тут ни при чём, мы в клубе отыграли программу, вымотались.
— Знаю я ваши клубы, — пожурила его женщина. — Ну, иди уже, садись за стол, — потянула она Фила за руку.
— Тёть Нин, ну правда не хочется, я потом.
— Не хочется ему, ишь! — возмутилась она. — Эдик вон тоже сегодня дома не ночевал. Вижу, постель ещё мной заправлена, и не съел ничего, впору хоть вообще вам не готовь.
— Ну, тёть Нин, я как приду из универа, так всё сразу съем, обещаю.
— Потом это будет не съедобно, — надулась нянька, и Филу пришлось уступить.
— Я бы в микроволновке разогрел. — Маленькими глотками он принялся пить обжигающий напиток, прислушиваясь к собственным ощущениям. Кажется, тошнота отступала. — А что, говоришь, папа не ночевал сегодня дома?
— Да он уже месяц по выходным домой не приходит, одежду новую прикупил, рубашки каждый день меняет, костюмы, да одеколоном как набрызгается, рядом хоть не стой.
Отчего-то слова старушки кольнули сердце, но он лишь вяло ухмыльнулся.
— Тёть Нин, тебе и не угодишь, его теперь положение обязывает, ректор всё-таки — лицо универа. Ну и не должен он отчитываться, ночует где хочет, имеет полное право.
— Ох уж эта ваша мужская солидарность. Женщины нормальной на вас нет! Распустились.
Спустя двадцать минут Фил покачивался в вагоне метро и дремал под монотонный стук колёс. Как ни странно, еда, приготовленная тётей Ниной, не просилась наружу, придала сил и улучшила настроение. Однако взять авто со стоянки он так и не решился, опасаясь уснуть за рулём или надолго застрять в пробке — и так опаздывал на встречу. Фил нахмурился, предвидя неприятный разговор с родителем. Он не желал прогибаться и будто назло себе отлынивал от учёбы. Отец же давил авторитетом и считал, что сын прожигает жизнь впустую.
В последнее время Фил всё чаще задумывался, как бы сложилась его жизнь, если бы мама была жива. Он помнил ту боль и обиду, что разрывали его душу, когда она ушла из семьи к пианисту Тамерлану. Помнил, как с трепетом ждал её возвращения, зачёркивал дни в календаре и верил, что это произойдёт. Когда же мать вернулась — возненавидел. Он ненавидел и любил, и бесился от осознания того, как скоро отец простил ей измену. Теперь же Фил с грустью вспоминал те времена, когда в семье царили идиллия и покой. Родители были счастливы и вскоре огорошили его известием о прибавлении в семействе. Подумать только, ведь у него мог быть брат. Тогда, восемь лет назад, Фил воспринял эту новость как предательство и повёл себя по-идиотски — сбежал из дома с компанией таких же недорослей, скитался в поисках приключений, однако не мог предположить, что тот его поступок подорвёт здоровье мамы и повлияет на отношение родителей. Она потеряла ребёнка, а после долго лечилась в психиатрии. Из-за горя, постигшего их семью, родители окончательно отдалились друг от друга — мама замкнулась в себе, отец всё чаще пропадал в клинике и в разъездах, а Фила медленно, по капле, разъедала вина.
А потом случился рецидив — мать всё глубже погружалась в отчаяние. Бесконечные слёзы и желание покончить с жизнью стали её постоянными спутниками. «Куколки», — ласково называла мама разноцветные пилюльки, прописанные ей для лечения. «Арт-терапия», — шутил отец, наблюдая, как она рисует на столе мозаичные узоры из таблеток. Розовые, белые, коричневые, они укладывались друг за другом в своеобразное панно. Отец забеспокоился и начал лично контролировать приём лекарств. Никто не мог предположить, что она найдёт эти белые баночки у отца в кабинете и наглотается таблеток. После клиники депрессию сменила маниакальная одержимость — мать примкнула к музыкантам-паломникам и колесила по России с концертами. Филу, единственному сыну, перепадала лишь малая толика внимания. И даже тогда он любил её … любил и сдерживал горькие слёзы разочарования. И вместе с тем в нём росла волна протеста: «Мама! Я живой, я так хочу внимания и любви! Люби меня… пожалуйста!» — кричала его душа. Но внешне он был груб, огрызался и дерзил, за что отец регулярно лишал его карманных денег.