Сахар на обветренных губах (СИ)

Я не стала даже оборачиваться. Просто шла дальше до лестничных пролётов, чтобы подняться на этаж выше, где будет проходить следующая и последняя на сегодня пара.
— Зачем ты его проигнорила? — шипела Вика, поднимаясь вместе со мной по ступенькам. — Он же классный!
— Классный, как кто? Как клоун? — повела я скептически бровью.
— Эй, зелёная толстовка, — я снова услышала голос Колесникова в этот раз на пролёт ниже.
Пришлось остановиться, перегнуться через перила и посмотреть на парня сверху вниз.
Он всё ещё широко улыбался. Его публика была рядом и тоже скалилась, довольная своим вожаком.
Парень он, разумеется, симпатичный. Черные волосы на голове в вечном хаосе, но ему идёт. На лице с четко очерченными скулами и щетиной часто видны следы от синяков или ссадины, полученные во время боёв. Огрубевшие костяшки пальцев из-за многочисленных драк. А ещё я очень часто вижу, как он прикусывает нижнюю губу и почти жуёт её, когда кого-то слушает или о чем-то думает. Это действо без слов говорит о его импульсивности.
— Хочешь, я прокачу тебя сегодня вечером в качестве компенсации? — спросила Колесников.
Конечно, я знала, на чём он собирается меня прокатить. У этого идиота для каждой девушки была единственная шутка о том, что он прокатит её на своих больших яйцах.
— У меня аллергия на яйца, — бросила я в ответ, и его компашка прыснула.
Сам парень нисколько не смутился.
— А если на машине, а не на яйцах — прокатишься?
— Мне мама не разрешает, — ответила я нервно, так как этот разговор и повышенное внимание к нему уже начали утомлять.
Оттолкнувшись от перил, я продолжила подъём в аудиторию.
— А я бы прокатилась, — шепнула Вика игриво.
— На чем? — усмехнулась я. — На его яйцах или на машине?
— Да хоть на чём, — заржала Вика. — Люблю кататься.
— Фу, блин! — поморщилась я, заходя в последнюю на сегодня аудиторию.
К сожалению, последняя на сегодня пара была у Одинцова Константина Михайловича. Если у любого другого препода можно было расслабиться и путём многочисленных аккуратных вопросов увести его от лекции в сторону отстраненной темы, то с Одинцовым такой фокус не прокатывал. Наверное, по причине того, что он сам не так давно закончил университет и в курсе всех студенческих уловок.
Хотя, ему уже лет тридцать. Мог бы приличия ради что-нибудь подзабыть или на что-нибудь подзабить.
У любого другого препода мы могли спокойно слоняться по универу во время перемены. Кто-то успевал сбегать покурить, а кто-то даже поесть в местном буфете. Если пара у Одинцова, то вся группа сидела в аудитории и ждала его появления. Опоздать на его пару — равно не попасть на его пару вообще. Что чревато недопуском на экзамен или зачёт.
Он слишком помешан на дисциплине. Слишком придирчив ко всем и, наверное, даже к себе. Девчонки боятся его, но считают смертельно красивым. А я склонна считать, что у него имеются психически заболевания и комната для пыток в подвале дома.
Ровно со звонком он вошёл в аудиторию. Молча положил бумаги на центр стола и, оперевшись кулаками о его темную лакированную поверхность, окинул аудиторию холодным взглядом голубых глаз.
За секунду до того, как его режущий взгляд прошёлся бы и по мне, я сосредоточила внимание на его руках. Неприятно встречаться с ним глазами. Он смотрит так, будто читает тебя, как открытую книгу, в которой всё написано крупным шрифтом. Отвратительное чувство. Отвратительное для человека, который не хочет, чтобы хоть одна душа знала, что на самом деле происходит у меня в жизни. А я не хочу, чтобы хоть кто-то знал о том, что у меня внутри.
Я смотрела на его руки и узор вен, видневшийся из-под закатанных рукавов черной рубашки до тех пор, пока он не сел на стул. Проследила за тем, как он привычно взял принесенную с собой шариковую ручку, щелкнул ею и разгладил широкой ладонью страницы открытого блокнота.
— Начнём, — его спокойный глубокий голос заполнил тихую аудиторию.
Теперь, когда он начал лекцию, можно, не опасаясь, смотреть на его лицо и лишь иногда отводить взгляд в сторону в моменты, когда есть риск с ним пересечься.
 
Отработав после пар смену на кассе в супермаркете, я вернулась домой. С пакетами продуктов в руках, купленной сахарницей и новым графином для кипяченой воды.
Да, я купила то, о чем меня просила мама, и то, что вчера разбил отчим. Сахарницу купила пластиковую, но знаю точно, что он найдёт способ разбить и её, если очень захочет.
Очень хотелось верить, что он уже спит пьяный вусмерть.
Но едва я поднялась по последним ступенькам лестницы, как услышала крики и детский плач. Даже гадать не нужно, за дверью какой из квартир это всё происходило.
Бросив пакеты на лестничной площадке, я рванула к двери и спешно открыла её, рискуя сломать ключ.
Мама и отчим дрались на полу перед входом в кухню. Катя плакала и просила их остановиться. Вмешивалась в драку, рискую в любую секунду получить удар.
— Папа, хватит! Папа, не бей маму! — кричала она, поднося трясущиеся ручки к лицу, залитому слезами.
— Катя! — рванула я к ней. Сгребла в объятия и унесла в свою комнату. Усадила на кровать и убрала пряди светлых волос, прилипшие к её мокрому от слёз лицу. — Сейчас всё закончится, котёнок. Посиди здесь немного, я сейчас приду, — шептала я ей успокаивающе, хотя саму меня уже трясло ничуть не меньше.
Выбежав из своей комнаты, в которую сразу закрыла дверь, чтобы Катя не вышла, я сразу метнулась к родителям. По тому, что мама сопротивлялась и била отчима в ответ я поняла, что она тоже пьяна. Трезвая она никогда даже не пытается дать ему отпор. Просто терпит и ждёт, когда он закончит.
На кухонном столе стояли две стопки и пустые бутылки водки под ним.
— Шлюха ебаная! — едва ворочал отчим языком, нанося маме вялые удары кулаком. Они оба были пьяны настолько, что было непонятно, откуда у них взялись силы на эту драку.
— Хватит! — рыкнула я и пнула отчима ботинком в бок. Он отлетел в стену, упал на пол и пьяным взглядом остановился на мне. — Вы что творите, а?! — рычала я на обоих, не желая переходить на крик, чтобы не напугать Катю ещё сильнее. — Идите спать!
— Ты чё, сука малолетняя? Охуела? — вопросил отчим, неуклюже поднимаясь с пола.
Мама тоже уже встала, но сделала это молча. Она держалась за стену, волосы клочьями торчали во все стороны на её голове. Цветастый дешевый халат был порван, обнажив грудь, не прикрытую бельём. Из повторно рассеченной губы текла кровь по подбородку.
— Мама, иди в комнату, — бросила я ей тихо, пока отчим в новом порыве кухонного боксера, поправлял резинку синих трико на пузе.
— Покомандуй мне ещё, — выплюнула она ядовито и попыталась разгладить взлохмаченные клочки волос на голове той же ладонью, которой только что стёрла кровь со своего подбородка.
— Ты как с матерью разговариваешь, а? — включился поборник морали в лице отчима.
— И ты тоже иди спать, — бросила я ему устало. Смысла качать права, бороться и что-то доказывать сейчас не было. Передо мной стояли просто две пьяные свиньи без намёка на критическое мышление в абсолютно замутненных алкоголем глазах.
На секунду мне показалось, что на этом мы и разойдёмся, но у отчима откуда-то взялись силы и скорость, с которыми он вцепился пальцами в моё горло и, ударив головой о стену, начал душить.
Я цеплялась за его кисть, царапала руку и пыталась выдавить глаза, чтобы он отстал от меня.
Пользуясь моментом, мама напала на него и начала бить кулаками по плечу, хаотично царапать его лицо, затылок и шею.
Он отвлёкся на неё, между ними снова завязалась драка, которую я не стала разнимать.
Единственное, о чём я сейчас думала — как начать дышать и постараться не сдохнуть?
Утерев выступившие от удушья слёзы, я ушла в кухню, где, уперевшись одной ладонью в грязный стол, другой растирала горло и грудную клетку.
Драка за спиной довольно быстро закончилась взаимными оскорблениями едва шевелящимися языками. Глянув через плечо, я увидела только то, как отчим поплёлся в комнату, а через несколько минут мама смогла подняться с пола. Посмотрела на меня пустыми глазами и властно спросила: