Сливовое дерево

— Тебе понравился завтрак? — поинтересовалась Кристина, ставя пустую кружку в корзину.
— Ничего вкуснее я в жизни не ел, danke.
— Все ушли. Хочешь спуститься вниз и помыться? Я не затушила огонь, чтобы можно было вскипятить воду, ванна стоит в кухне, а я принесу тебе что-нибудь из вещей моего отца.
— Было бы замечательно. А это не опасно?
— Придется только поторопиться.
Они поспешили вниз. Кристина перевешивалась через перила и выглядывала, нет ли кого в коридорах, после чего знаком разрешала ему идти за собой. В кухне она задернула занавески и перекинула через спинку стула чистое полотенце. Исаак помог ей снять с печи дымящиеся кастрюли и налить их содержимое в ванну.
— Запри дверь, — Кристина отдала ему ключ, — мало ли что.
Она оставила его одного и направилась в комнату родителей, где стала отыскивать что-нибудь подходящее в старых отцовских вещах, поминутно поглядывая в окно. Родные вернутся не раньше, чем через полтора часа, но все же на всякий случай надо быть начеку. Это напомнило ей о герре Эггерсе, который вывешивался из окна в тот день, когда она впервые увидела нацистский плакат на стене ветхого амбара. Тогда она боялась, что сосед донесет на нее за порчу правительственных прокламаций, и не осмелилась сорвать мерзкое объявление. Теперь это казалось ребячеством. Она не только нарушила закон, лишний раз затопив печь дровами, но и укрывала беглого еврея! Она, пожалуй, даже посмеялась бы над своей прежней робостью, если бы ее не потряхивало от беспокойства. Кристина разложила рубашки и брюки отца, выбрала пригодную пару, после чего развесила остальную одежду точно так же, как и раньше. Внизу она остановилась у кухонной двери.
— Ты нашел бритву?
— Да, — откликнулся Исаак. — Я почти закончил.
Она услышала всплеск воды и представила его худое тело в клубах пара. Каково это — впервые за такое долгое время получить возможность помыться в горячей воде с мылом, смыть с себя грязь и сажу, очистить язвы на ногах? Она жаждала войти и потереть ему спину, намылить короткий ежик на голове, сбрить грязную щетину с подбородка. Сердце Кристины понеслось вскачь, когда она вспомнила их страстные объятия в винном погребе, сильные мышцы его рук и груди, жадные поцелуи.
— Я принесла одежду! — крикнула она через дверь.
— Да, иду, — дверь чуть-чуть приоткрылась, и из нее высунулась мокрая рука.
Через пару минут Исаак впустил ее. Он стоял возле ванны, заворачивая рукава голубой рубашки, старые рабочие брюки отца висели на его костлявом теле как на вешалке. Лицо юноши покраснело и сияло, грязь и щетина исчезли. Хотя скулы и нижняя челюсть выступали еще более отчетливо, он все же не утратил своей красоты. Кристине хотелось увлечь его обратно на чердак, лечь вместе с ним в чуланчике и позволить ему любить ее, чтобы она позабыла обо всем на свете. Но вдруг она заметила нечто странное на его руке.
— Что это?
Исаак повернул запястье и взглянул на отметины на внутренней стороне предплечья, затем опустил руку и стал выливать воду из ванны.
— Это номер.
— Позволь мне посмотреть.
Он показал ей руку.
— В лагере заключенных нумеруют.
Кристина пробежала пальцами по цифрам: 1071504.
— Почему он не сошел во время мытья?
— Это татуировка. Она останется навсегда.
Кристина взглянула в его лицо, и глаза ее наполнились слезами.
— Это ничего не значит, — заверил Исаак. — Совершенно неважно. Во мне это ничего не изменило.
Она взяла его руку и обвила ее вокруг своей талии, чувствуя, как от его кожи исходит тепло, как напряженные твердые мускулы его живота прижимаются к ее животу. Исаак привлек ее ближе и коснулся ее лица, провел ладонью по волосам, скулам, губам. Потом он поцеловал ее, и она ответила на поцелуй, приникнув к нему так крепко, что он едва мог дышать. Из груди юноши вырвался глубокий стон. Он положил руку на грудь Кристины и стал нежно сжимать ее через блузку. Она задохнулась от вожделения и затрепетала — годы страха и разлуки растворились в страстном желании. За ее закрытыми веками скопились слезы, и пылкий зов плоти, подобный возвращению души, внезапно пробудил ее выжженное невзгодами пустое тело. Наконец Исаак оторвался от ее губ и взглянул на нее влажными глазами.
 
— Я так скучал по тебе, — произнес он.
— Я тоже скучала.
— Я люблю тебя. Всегда любил и всегда буду любить.
Он поцеловал ее снова, его раскрытые губы были влажны, а рука мяла ее грудь почти до боли. Она положила руки ему на шею и притиснулась ртом к его рту, по лону ее разлилось сладкое тепло. Но она заставила себя отстраниться.
— Нельзя, — Кристина потрясла головой. — Тебе надо вернуться наверх, пока мои не пришли.
— Ты права, — тяжело дыша, проговорил он. — Прости.
— Не извиняйся. Просто пообещай, что никогда больше меня не покинешь.
— Я расстался с тобой не по своей воле.
— Знаю, — она положила голову ему на грудь. — Но пообещай мне: что бы ни случилось, мы больше никому не позволим разлучить нас.
— Мне лучше пойти наверх.
— Обещай, — она не отрывала от него глаз.
— Не проси меня. Ты же знаешь: мы больше не хозяева своей судьбы.
Проводив Исаака на чердак, Кристина вернулась на кухню и все там прибрала, вытерла капли и лужицы с кафельного пола. Робу Исаака она сожгла в печке, стараясь не опалить руки, когда заталкивала скомканную и грязную полосатую ткань в огонь; отвратительное зловоние ударило ей в нос, напомнив смрад смерти. Кристину затошнило, и она, зажимая рукой рот, бросилась открывать окно. Только бы соседи не учуяли мерзкого запаха. Вытерев насухо кастрюли и ванну, она убедилась, что огонь поглотил каждый клочок гнусной робы, и вышла в огород сажать горох и редис.
Кристина уложила семена в почву, присыпала землей, прошлась по грядкам тяпкой, потом утоптала их маленькими шажками, воткнула палку в грунт в конце каждого ряда посадок и отправилась за водой. Жестяная лейка была спрятана за дровяным сараем, позади поленницы около дождевой бочки под желобом, отводившим воду с крыши. Кристина зачерпнула лейкой стоялую воду из бочки и пошла в огород поливать утрамбованную землю.
Когда она в третий раз возвращалась к грядкам с лейкой в руках и собиралась открыть ворота, то услышала пугающие звуки и замерла. Незнакомые мужские голоса доносились с улицы, и они приближались. Завидев на вершине холма фуражки и черную униформу эсэсовцев, девушка развернулась и побежала назад к дровяному сараю, поставила на землю лейку и взяла несколько бревен, не замечая царапин от жесткой коры на голых руках. Поглядывая через плечо, она увидела голубоглазого гауптшарфюрера и мясистого группенфюрера, с которыми столкнулась по пути из дома Исаака. Они расхаживали по улице, шаря глазами по окнам и крышам. Сделав четыре-пять шагов, эсэсовцы останавливались и указывали куда-то одетыми в черные перчатки руками. Группенфюрер что-то заносил в блокнот, и они шли дальше.
Кристина поспешила к главному крыльцу, из охапки дров в ее руках вывалилось два полена. Она оставила это без внимания и, прижимая остальные чурки к груди, дошла до двери и скрылась за нею. В доме она прислонилась к стене и с колотящимся сердцем стала ждать. Затем поднялась в гостиную, свалила деревяшки около печки и выглянула наружу из-за занавесок. К ее облегчению, улица была пуста.
  
Глава девятнадцатая
 
В следующие два дня, как только все принимались за будничные дела на первом и втором этажах или, еще лучше, выходили работать в сад, Кристина спешила на чердак — принести Исааку краюху хлеба, вареную картошку или первые бессмертники, появившиеся в конце лета. Она прибегала к нему несколько раз за вечер, но считала за лучшее проскальзывать наверх, только если никого не было на третьем этаже. В течение дня Кристина поджидала возможности незаметно улизнуть. Когда она мыла посуду или подметала коридоры, то всегда наблюдала за членами семьи — опасалась, что родные чувствуют ее нетерпение. Девушка изо всех сил старалась держаться невозмутимо, но нервы ее были напряжены, и дышала она часто, словно маленькая мышка, крадущаяся мимо спящего голодного кота.