Сливовое дерево
Такие мысли роились в голове у Кристины, когда над городом пронеслись тяжелые самолеты люфтваффе и все в доме задрожало: столовое серебро в ящике стола, тарелки в буфете, оконные стекла, мебель, да и сам дом, казалось, заходил ходуном. Карл и Генрих вихрем ворвались в кухню и забрались к матери на колени, спрятав лица у нее в переднике. Следом за ними вбежала Мария, в ночной рубашке, растрепанная, с наполовину расплетенными косами.
— Я думала, будет сирена! — закричала она, приложив ладони кушам.
— Это взлетают наши самолеты! — громко объяснила мутти. Она погладила мальчиков по плечам. — Не бойтесь. Такой гул, потому что они прямо над нами.
Ома приковыляла в кухню, опираясь на руку дедушки. Все смотрели друг на друга, чего-то ожидая. Когда шум наконец стих, первым заговорил опа.
— Даже ночной горшок задребезжал!
Все прыснули, а Кристина с горечью подумала, доведется ли им еще смеяться в ближайшую неделю, или месяц, или год?
Самолеты вились над городом, нарушая тишину, до самого вечера. Через два дня всё стали привыкать к шуму. Сначала из долины доносился урчащий рокот, затем он мало-помалу усиливался и наконец превращался в страшный рев. Чудилось, будто гигантская паровая машина вот-вот вломится в дом; тогда все откладывали свои дела и хватались за мебель или придерживали дрожащие тарелки, пока тарарам не заканчивался. В конце недели наступили два дня передышки, и когда Кристина пыталась уснуть в относительной тишине, у нее звенело в ушах.
После митинга танки и военные грузовики так и остались в городе. Офицеры не стесняясь брали булочки и хлеб в пекарне, свинину и колбасу в мясной лавке, сливы и яблоки в садах. Нацисты назначили нового бургомистра, и все жители приветствовали друг друга вскинутой рукой и словами: Heil Hitler. В витринах Krone, портняжной и сапожной мастерских, булочной табличка с надписью «Добро пожаловать» сменилась предупреждением «Juden verboten! [55]». Информационный бюллетень на доске объявлений у ратуши извещал, что в интересах общественной безопасности и порядка, а также по подозрению в антигосударственной деятельности ряд городских чиновников и священников, в том числе пастора церкви, которую посещала Кристина, гестапо взяло под «защитный арест».
Когда у Кристины в первый раз попросили разрешения пожать ей руку, потому что она касалась фюрера, девушка растерялась от недоумения. Она остановилась и готова была сбежать от энергично ринувшегося к ней человека с сияющим взглядом и широкой улыбкой. Осознав же, чего от нее хотят, притворилась, что гордится личной встречей с Гитлером, надеясь, что никто не заметит ссадин и сухости кожи, образовавшихся после ночных гигиенических процедур. Чаще всего поприветствовать ее мечтали юнцы из гитлерюгенда, но встречались и девочки, глупо хихикающие и приседающие в реверансе, как будто через Кристину лично связывались с человеком, которого видели на сцене. Однако иные люди, в основном пожилые мужчины и женщины среднего возраста, вовсе перестали с ней здороваться.
Две недели спустя, в час ночи, Кристина проснулась от протяжного истошного вопля. Первый образ, вспыхнувший у нее в мозгу, — мутти рыдает, прижимая к груди телеграмму о смерти отца. Сердце девушки екнуло. Она огляделась в темной комнате. Гулкое завывание усиливалось, тон то повышался, то понижался, словно стенали тысячи плакальщиков. И тут Кристина поняла: выла сирена воздушной тревоги.
Девушка накинула одежду. Унылый рев сирены не прекращался, звучал одновременно словно вдалеке, но и невероятно близко, как будто исходил из ее комнаты. Кристина услышала, как хлопнула дверь материнской спальни, в коридоре заплакали братья. Впотьмах она наспех застегнула пуговицы платья и сунула ноги в башмаки, а звук сирены проник ей под кожу и пробирал до самых костей, как ледяной ветер во время мгновенно налетевшей снежной бури. Кристина схватила пальто и выскочила на лестницу.
Мутти ждала на верхней площадке; волосы ее разметались по плечам, корсаж платья перекосился. Она тяжело дышала и держала мальчиков за руки. Мария в одном башмаке выбежала из своей комнаты. Кристина поддержала сестру, пока та натягивала второй башмак, и освободила ее косы из ворота пальто.
— Девочки! — крикнула мутти. — Когда спустимся вниз, берите мальчишек и бегите в убежище. Я помогу старикам.
— Я могу помочь им, — возразила Кристина. — А ты иди с Карлом и Генрихом!
— Сделай, как я прошу! — велела мутти.
Кристина протянула руку Карлу, но он помотал головой и прижался к маме.
— Втроем вам будет трудно спускаться, — стала уговаривать его Кристина. — Пойдем со мной, так быстрее.
Она взглянула на мать, которая кивала в знак согласия. Карл робко протянул сестре руку. Послышался гул приближавшихся самолетов, и ужасающее понимание того, что сейчас произойдет, вкупе с паникой толкнуло их вниз по лестнице. На первом этаже ома и опа как раз выходили из своей спальни. Мария схватила за руку Генриха и вместе с Кристиной и мальчиками ринулась из дома на темную улицу, где их оглушил завывающий вопль сирены.
По улицам бежал народ, некоторые люди были в пижамах, все с ужасом смотрели в небо. Торопясь вниз по склону холма, Кристина бросила взгляд через плечо и увидела мать и бабушку с дедушкой, которые, шаркая ногами, переходили с шага на медленный бег и обратно. Опа семенил позади жены с такой скоростью, с какой несло его стареющее тело; лысеющая голова то появлялась, то исчезала в толпе. Кристина, ее братья и сестра понеслись через улицу, за магазины, подгоняемые грохотом зениток и пронзительным свистом первых сброшенных бомб. Вдалеке лучи прожекторов обшаривали небо, заключая самолеты и вспышки зенитных снарядов в яркие круги света. Бомбы падали из чрева самолетов, как семена из рук фермера. Кристина вытянула шею, чтобы посмотреть, где остальные члены семьи, рывком открыла дверь убежища, втолкнула сестру и братьев внутрь и сказала Марии:
— Я сейчас.
Не успела Мария возразить, как Кристина уже мчалась назад по переулку. Мать и бабушка с дедушкой еще не перешли улицу. Опа бессильно клонился к земле и задыхался. Глухие удары, следующие за взрывами, сотрясали землю. Ома замешкалась у края тротуара. Кристина поспешила к ней и взяла за руку, а мутти отстала, чтобы помочь дедушке.
— Давайте! — кричала Кристина. — Время еще есть. Они над аэродромом.
Когда они добрались до середины улицы, ряд самолетов пролетел прямо над их головами. Все остановились как вкопанные и устремили глаза в небо. Чернобрюхие бомбардировщики походили на исполинских беременных рыб, проплывающих по ночному небу. Рев моторов больно отдавался в ушах, все сморщились и пригнулись. Стальные птицы исчезли так же быстро, как появились, растаяв в черно-серой мути неба. Кристина взяла бабушку под руку и помогла ей перейти мощенный булыжником переулок.
В убежище царил мрак, молчаливые призрачные фигуры — кто сидя на скамьях, кто стоя, кто присев на корточки и прислонившись к стене — с тревогой ждали воздушного налета. С потолка свисали две масляные лампы, и свет их отбрасывал на изогнутые стены колышущиеся силуэты. Все безмолвно смотрели друг на друга; широко раскрытые глаза, переполненные ужасом, говорили красноречивее любых слов. Несколько человек потеснились на скамье, освобождая место для бабушки и дедушки. Кристина направилась в дальнюю часть погреба, где Генрих и Карл вместе с другими детьми сидели на матрасах, уложенных на картофельные ящики. Она украдкой глянула на заднюю стену, за последний ящик, но уголка их с Исааком скатерти больше не было видно.
Рядом прислонилась к стене Мария, обвив руками талию и пустым взглядом уставившись на свои ботинки.
— Все хорошо? — поинтересовалась Кристина.
Мария подняла на нее полные слез глаза и потрясла головой.
— Как думаешь, надолго мы тут застрянем?
— Кто знает, может, и нет.