Топи и выси моего сердца. Дневник

Сердцем нового рассвета был Петроград, ныне, погибающий от совершенной опустошенности, тоски и множества сломанных болотом судеб, что бродят призраками по гранитным набережным, покинувших город белых ночей. Там болотистым темным слоем окутаны жители – будто бы в хитон, а небо прикидывается огромным, пугая низкие, еле превышающие деревья, гниющие дома. Там, около Исакия бродят ссоры и перепалки, и надежды, а в парках около гигантских стен без окон сидят призраки.
На Петроградке улицы меняют свои направления и углы, обманывая строгого путешественника лабиринтами, которые, сговорившись с Каменноостровским, строят набережная реки Карповки. В этом заговоре участвуют и птицы, тяжелой поступью продавливая металлические, со шрамами, крыши. В этом городе можно умирать (не умереть) или быть несчастным, да так, чтобы находиться где-то между смертью и жизнью. В этом городе можно слиться с призраками и постепенно ими стать.
19 / 07
Проснулась. Неспокойно. Брожение в сердце. Похоже на чисто физическое. Отчего-то я чувствую свое сердце. Как оно переваливается и немного болит. Не тянет, но лишь немного, будто помехи. Лежу среди пасмурного неба с сердцем, работающим как сломанный холодильник. Просто болит сердце. И из того ничего не следует. Внутри по-прежнему гуляет черная меланхолия, может, это она так себя проявляет. Просто болит сердце. И из того ничего не следует. На улице началась осень. Нет новости светлее. Если осень, то ее законы я знаю – погребения, закапывания, почвы, распарившиеся в холодах ночи деревья, туманы листьев, нахмурившееся небо, и атмосфера, будто все покойники выходят паром из земли. К осени есть смысл жить. Или же дожить, чтобы ее застать. Легкое солнце в дымке пробивает листья опадающие. Такое допустимо даже в Летнем саду. Летнем саду… Летнем саду…
Просто болит сердце. И из того ничего не следует. Ах, если бы так случилось, что лето закопалось бы в дожди. И невидимо перешагнуло бы в осень. Слишком много весны во всем остается, слишком много черной весны.
А сама я будто стала рассказом Бунина. Одним сплошным рассказом, длящимся больше века.
21 / 07
Веселись, юноша, в юности твоей, и да вкушает сердце твое радости во дни юности твоей, и ходи по путям сердца твоего и по видению очей твоих; только знай, что за все это Бог приведет тебя на суд.  [31]
Трезвитесь, бодрствуйте, потому что противник ваш диавол ходит, как рыкающий лев, ища, кого поглотить [32].
22 / 07
По морю житейскому идти в добром темпе. Рассекать воды фрегатом воли.
Санкт-Петербург – столица такой Руси, которая приходит после Третьего Рима, т. е. этой столицы, в некотором смысле, как бы не существует, не может существовать. «Четвертому Риму не быти». Санкт-Петербург утверждает Третью Россию, по качеству, структуре, смыслу. Это уже не национальное государство, не сотериологический [33] ковчег. Это странная гигантская химера, страна post mortem, народ, живущий и развивающийся в системе координат, которая находится по ту сторону истории. Питер – город «нави», обратной стороны. Отсюда созвучие Невы и Нави. Город лунного света, воды, странных зданий, чуждых ритму истории, национальной и религиозной эстетике. Питерский период России – третий смысл ее судьбы. Это время особых русских – по ту сторону ковчега. Последними на ковчег Третьего Рима взошли староверы через огненное крещение в сожженных хатах.
Мы, русские – народ богоносный. Поэтому все наши проявления – высокие и низкие, благовидные и ужасающие – освящены нездешними смыслами, лучами иного Града, омыты трансцендентной влагой. В избытке национальной благодати мешается добро и зло, перетекают друг в друга, и внезапно темное просветляется, а белое становится кромешным адом. Мы так же непознаваемы, как Абсолют. Мы – апофатическая нация. Даже наше Преступление несопоставимо выше ненашей добродетели.
 
Родион заносит две руки, два угловатых знака, два сплетения сухожилий, две руны над зимним ссохшимся черепом Капитала. В его руках – грубый, непристойно грубый, аляповатый предмет. Этим предметом совершается центральный ритуал русской истории, русской тайны. Призрак объективируется, мгновенье выпадает из ткани земного времени. (Гете немедленно сошел бы с ума, увидев, какое мгновение на самом деле остановилось…). Две теологии, два завета, два откровения сходятся в волшебной точке. Эта точка абсолютна. Имя ее Топор.  [34]
Какой воздух мягкий и сладкий, хочется дышать очень часто, чтобы принять его внутрь, овнутрить, приютить. Вот так иду по темнеющему вечеру и набираю в себя воздух. Тело все может приютить – вот такое оно всепреемлющее.
31 / 07
 
 
Когда гудят утренние гудки на рабочих окраинах,
 
это вовсе не призыв к неволе. Это песня будущего.
 
Мы когда-то работали в убогих мастерских
 
и начинали работать по утрам в разное время.
 
А теперь утром, в восемь часов, кричат гудки
 
                                                   для целого миллиона.
 
Теперь мы минута в минуту начинаем вместе.
 
Целый миллион берет молот в одно и то же мгновение.
 
Первые ваши удары гремят вместе.
 
О чем же воют гудки?
 
– Это утренний гимн единства!  [35]
 
 
Если и есть что-то более темное, чем рытье котлована Платонова, так это Гастев. Инфернальный коммунист Алексей Капитонович Гастев!
 
 
Бездымные шахты, покрытые пеплом…
 
Это – на краю света, памятник
 
                     моему раненому, моему мировому сердцу.
 
Умерло мое вчера, несется мое сегодня, и уже бьются
 
                                                             огни моего завтра.
 
Не жаль детства, нет тоски о юности, а только – вдаль.
 
Я живу не годы.
 
Я живу сотни, тысячи лет.
 
Я живу с сотворения мира.
 
И я буду жить еще миллионы лет.
 
И бегу моему не будет предела.  [36]
 
 
5 / 08
Центр Питера. Утро понедельника. На остановке у метро Сенная сидит старушка и режет большим ножом мясо на маленькие куски.
Питер. Утро. Сенная. Мясо.
6 / 08
Самое важное во всех отношениях – дистанция. Чтобы обнаруживать в Питере самое яркое, необходимо быть с ним на дистанции. Приезжать редко. Всякий слом дистанции грозит разочарованием. Помнить о жесте как языке. Стала свидетелем барочной оперы, воспроизведенной в ее первоначальном виде: всегда три скола на жестах, яркие интонации и произнесение окончаний в старофранцузском. Пели про Аттиса и Кибелу [37].
13 / 08
Андрей Белый:
 
 
«Поздно уж, милая, поздно…
 
усни: это обман…
 
Может быть, выпадут лучшие дни.
 
Мы не увидим их… Поздно, усни…
 
Это – обман».
 
Ветер холодный призывно шумит,
 
холодно нам…
 
Кто-то огромный, в тумане бежит…
 
Тихо смеется. Рукою манит.
 
Кто это там? Сел за рекою. Седой бородой
 
нам закивал
 
и запахнулся в туман голубой.
 
Ах, это, верно, был призрак ночной…
 
Вот он пропал.
 
Сонные волны бегут на реке.
 
Месяц встает.
 
Ветер холодный шумит в тростнике.
 
Кто-то, бездомный, поет вдалеке,
 
сонный поет.
 
«Все это бредни…
 
Мы в поле одни. Влажный туман
 
нас, как младенцев, укроет в тени…
 
Поздно уж, милая, поздно. Усни.
 
Это – обман…» [38]