Цикл романов "Новый Михаил". Компиляцияю Книги 1-7 (СИ)

Слитные шаги бывшего Преображенского запасного полка прозвучали на плацу. Как теперь именуется этот полк и полк ли это? Потом разберемся.
Петроград.
Казармы Преображенского полка.
6 марта (19 марта) 1917 года.
Ночь
– Князь, вы меня очень обяжете, если прекратите запирательство и со всей возможной откровенностью расскажете мне о заговоре и о своем участии в нем.
Я холодно смотрел на полковника князя Аргутинского-Долгорукова, который под моим взглядом окончательно поник и как-то даже сжался, словно кролик, завидевший удава. И рад бы стремглав бежать, но понимает, что все пропало, вариантов нет, а есть только гибель. Понимает, но хорохорится из последних сил, пытаясь убедить себя, что если сделать вид, что все хорошо, если закрыть очи и спрятаться под одеялом, то минует его беда, отведет свои страшные гипнотизирующие глаза удав, и снова он станет скакать по зеленой лужайке и будет все чудесно.
Не будет.
– Вы заставляете меня ждать?
Аргутинский-Долгоруков верноподданнически выпятил глаза и заблеял:
– Ваше императорское величество, не знаю я ничего! Оговорили меня враги и завистники, а я, ваше императорское величество, всегда был, есть и буду верным слугой престола Всероссийского, и я, и предки, и дети мои, всегда и во всем…
Князь продолжал горячо лепетать, но я его уже не слушал. Его оправдания меня не интересовали, а делиться информацией он явно не спешил, очевидно, полагая, что еще не все потеряно и позапиравшись некоторое время, а возможно, даже посидев немного в какой-нибудь Петропавловской крепости, он выйдет сухим из воды при любом раскладе, кто бы ни оказался на престоле в результате. Именно такую стратегию поведения на допросе он выбрал и четко ее придерживался, что называется, включив дурачка и уйдя в несознанку.
Но, к несчастью для князя, это был не допрос, а я был не следователь, и доказывать мне никому ничего не нужно было. Собственно, желание побеседовать с Аргутинским-Долгоруковым возникло у меня ввиду некоторой организационной паузы, когда мое личное вмешательство лишь мешало бы процессу. Кутепов полным ходом взялся руководить военным округом, двигая войска, организовывая подкрепления и отдавая различные приказы с распоряжениями. Генерал Маннергейм спешно формировал хотя бы видимость дивизии из разрозненных рот Преображенского и Павловского запасных полков лейб-гвардии, готовясь выдвинуться на помощь осажденному Главному Штабу. И в этих вопросах вовсе не требовалось высочайшего присутствия и глубокомысленного многозначительного надувания щек.
Не желая быть пятым колесом в телеге, которым обычно и является любое высокое начальство среди занятых реальным делом людей, я в то же самое время не страдал той щепетильностью, которая, вероятно, полагалась бы мне по происхождению и положению. Впрочем, тот же Петр Первый ярко продемонстрировал, что и императоры вполне могут себе позволить высочайший допрос с дыбой, да и головы мятежникам могут при необходимости рубануть собственноручно.
Именно поэтому я потребовал от штабс-капитана Брауна доставить пред мои ясны очи князя Аргутинского-Долгорукова, рассчитывая некоторым образом повторить свои прошлые душеспасительные беседы, которые ранее вернули верноподданнические чувства Лукомскому и тому же добрейшему моему дядюшке Сергею Александровичу. Да и вообще возникло острое желание препарировать данный экземпляр, раз уж представилась такая возможность. Высочайше препарировать, не отдавая все на откуп всяким трибуналам и следователям. И пусть дыба не входила в мои планы беседы (оставим этот чудный инструмент моим царственным предшественниками типа Петра Великого), но не входила она в мои планы, как я уже сказал, вовсе не из-за моей цивилизованности и прочего гуманизма. Просто не верил я в эффективность такого метода в данной ситуации. Да и методов экспресс-допроса я знаю поболе, чем просто дыба.
Например, доброе слово.
Дождавшись паузы в нескончаемом потоке верноподданнических причитаний и жалоб, я, наконец, двинул вперед свое «доброе слово».
 
– Князь, вы отнимаете мое время.
Аргутинский-Долгоруков, сбившись на полуслове, замолк и часто заморгал, явно не зная, как поступить в такой ситуации. Что ж, внесем ясность.
– Возможно, вы, князь, еще не осознали, что, собственно, происходит. Это не допрос, и я не следователь. При отстранении вас от командования вам был выдвинут ряд тяжелых обвинений. Но возможно – возможно, – подчеркнул я, – я не совсем разобрался в ситуации и не понял двигавших вами мотивов. Вывод о вашем участии в заговоре, возможно, строится на неверном предположении, что вы, князь, являетесь активным заговорщиком, замыслившим мятеж против своего государя…
Полковник усиленно замотал головой, не решаясь, впрочем, перебивать императора.
– …но ведь могло и так случиться, что вы лишь втирались в доверие к мятежникам, собираясь, как и положено верному подданному, сообщить о заговоре и заговорщиках своему государю. А в этом случае ваша вина лишь в том, что вы не донесли о мятеже вовремя. Но ведь вы хотели, не так ли, князь?
Тот замер, не решаясь сделать следующий шаг, и тоска в его глазах говорила без слов о том, что он прекрасно понимает всю отчаянность сложившегося положения. Придется замершую фигуру подтолкнуть, ибо некогда мне церемонии разводить. В конце концов, я тут не психоаналитик, и оплата у меня не почасовая.
– Впрочем, вероятно, я зря трачу на вас дорогое время. Так что удешевим процесс, ведь целая бригада следователей и прочих мастеров развязывать языки явно обойдется России значительно дешевле. Посему прощайте, князь. Приятного вам допроса.
Я встал, но тут Аргутинский-Долгоруков буквально сполз на колени и затараторил, выпучив от ужаса глаза:
– Государь! Я все-все скажу, государь! Ваше императорское величество, не велите казнить, я все, что знаю, – расскажу, никакую вину не утаю, все как есть скажу!
Усаживаюсь в кресло и устало гляжу на молящего полковника.
– Что ж, князь, вот вы и отняли еще минуту у самого занятого человека в России. Но я вам даю кредит еще на пять минут, за которые вы должны доказать, что ваши показания будут достаточно ценны для того, чтобы я не пожалел о потраченном на вас времени…
  
Глава IV
 
Новый царь
 
Петроград. Главный Штаб.
6 марта (19 марта) 1917 года.
Ночь
Бой вокруг Главного Штаба продолжался. Атакующие довольно быстро отошли от шока первых минут схватки и предприняли обходные маневры, атакуя здание с разных сторон. Они небольшими отрядами нащупывали бреши в обороне верных Михаилу войск, умело использовали особенности столичной застройки и применяли соседние улицы для переброски сил с одного участка противостояния на другой, благо сражение не имело сплошной линии фронта и представляло собой лишь сочетание отдельных перестрелок местного значения.
Собственно, удержать весь гигантский комплекс, с его десятками сообщающихся зданий, кучей внутренних дворов и переходов, силами одной роты было делом практически невозможным, и Ходнев прекрасно осознавал, что будь у нападавших больше сил, то подчиненным генерала пришлось бы туго. Впрочем, все и так было довольно кисло, и без прибытия к противнику дополнительной поддержки.
Так мятежники, практически не встретив сопротивления, заняли министерскую половину комплекса, и теперь строения, относящиеся к Министерству иностранных дел и Министерству финансов, были в их руках. Впрочем, оборонять их наличными силами Ходнев и не пытался, приказав оставить ту часть комплекса и защищать только собственно сам Главный Штаб.
Но и здесь положение было довольно неприятным. Оборона почти трехсотметровой стены вдоль Невского проспекта сама по себе была делом не шуточным, а с учетом того, что пулеметные команды «Льюисов», установленных напротив выходов к зданию улиц Гоголя и Морской, постоянно находились под прицельным обстрелом из окон и чердаков домов, расположенных по другую сторону проспекта, так и вовсе архисложным. Естественно, особо яростным обстрел становился в те минуты, когда мятежники предпринимали очередную попытку пробежать три-четыре десятка метров до стены Главного Штаба, для того чтобы закидать окна гранатами. И уже пару раз им такая операция удавалась, и обороняющимся стоило немалых усилий восстановить контроль над этими участками здания.