Любовный треугольник (СИ)

Наблюдаю за тем, как оправившись, Давид направляется к выходу из зала. Оборачивается, подарив мне долгий пронзительный взгляд, а потом уходит, бесшумно прикрыв за собой дверь.
Из глаз снова текут слезы, но я стираю их и судорожно наполняю легкие кислородом.
Прикладываю ладонь к холодному стеклу, провожая отъезжающий автомобиль взглядом…
Я обещаю тебе, что ты всегда будешь в моем сердце, любимый. Для тебя там особое место…
Но счастлива я буду с другим…
  
55 Ани
 
Давида нет уже четыре часа…
Четыре часа, которые длятся для меня, как вечность. Оказывается, я раньше не знала, что такое страх. Жуткий, липкий, вызывающий боль в груди.
Я слоняюсь по квартире взад и вперед, ни живая ни мертвая. Сбрасываю звонки от Лусинэ, потому что говорить с ней у меня нет сил. Представляю, что он там с Олей, и слезы не удерживаются в глазах.
Неужели он действительно любил её всё это время? Её, не меня… Несмотря на то, сколько я вкладывала в нашу семью. Разве этого ему было мало?
Обессилев, плетусь в комнату и сажусь на кровать. Холод окутывает каждую клетку, и я не могу согреться даже в одеяле.
Всё время бросаю взгляд на часы и сжимаю телефон на случай, если Давид позвонит.
Через полчаса набираю родителей и прошу их сегодня оставить мальчиков у себя. На вопрос мамы о том, что случилось, отвечаю, что мы хотим с Давидом провести время вдвоём.
Этот ответ даётся тяжело и приходится все время проглатывать ком в горле, но её вполне устраивает. Мама с удовольствием проводит время с мальчиками, они с папой по ним очень соскучились за все то время, пока мы жили здесь.
Когда внизу хлопает дверь, я машинально вжимаюсь в спинку кровати спиной и подтягиваю к себе колени. Дрожь охватывает каждую клетку, пока Давид поднимается по ступеням. Каждый его шаг, как удар гонга в голове.
Сердце еще немного и высочит.
Войдя в спальню, он мимолетом обводит меня взглядом, а потом берет стул и ставит его около кровати, развернув спинкой вперед. Садится, смотря прямо на меня.
Уставший, под глазами темные круги, но собранный. На лице почти нет эмоций.
- Поговорим?
Судорожно втягиваю ртом воздух. Говорить мне страшно… я боюсь услышать то, что убьет меня.
- Только без слез, Ани. Как взрослые люди.
Крепче прижав к себе колени, смотрю на него сквозь подрагивающую пелену влаги в глазах. Ничего не могу поделать с собой.
- Мне очень больно… - шепчу сипло.
- Знаю. И прошу прощения за то, что эту боль причинил тебе я. Ты не заслуживаешь этого.
Не думала, что может быть еще больнее от того, что вот так признают вину – в лицо говорят о том, что сознательно предали…
- Но и говорить о том, что тебе больно ты должна была мне, а не Оле. Узнав о нас, нужно было не впадать в истерику, а на прямую говорить со мной. Выяснять отношения нужно между собой. Это я тебя предал, а не Оля. Она – последняя, кто хотел бы причинять тебе эту боль.
- Ты так защищаешь её… Значит, это правда? Ты любишь её?
- Да. Уже очень давно.
Не удержавшись, прячу лицо в ладони и всхлипываю. Происходящее кажется кошмарным сном. Я бы все отдала, чтобы проснуться и всё снова было так, как раньше. Спокойно, тихо, и в Армении, а не здесь. В этом ужасном месте, где все для нас изменилось.
- Я не говорил, потому что знал, как ты отреагируешь.
- Я не хотела бы знать этого всего вообще, - шепчу задушено.
- Ты бы предпочла, чтобы я молчал о том, что у меня отношения на стороне?
Крепче обхватываю голову ладонями, утыкаясь лбом в колени. Желание закрыться от ужасных слов и фактов так велико, что мне кажется я могу сойти с ума.
- А я? – шепчу, глотая слезы, - Ты меня вообще никогда не любил?
- Не так, как её.
- Я настолько плоха?
- Нет. Просто Олю я любил еще до нашей с тобой свадьбы.
Вон оно что… Любил её, а женился на мне, потому что у нас не приемлют смешение крови.. И если бы он не женился, то стал бы изгоем, как его сестра.
Господи… Колючие мурашки рассыпаются по спине.
- И виделся с ней все эти годы?
 
- Нет. Только последнее время.
- А дальше? Будешь видеться? – хриплю еле слышно.
- Нет. Я и не собирался затягивать всё это. Я хотел сделать так, чтобы ты с мальчиками ни в чем не нуждалась, и…
Резко вскидываю голову.
- Уйти от нас? – меня тяжестью к кровати придавливает, потому что ответ в его глазах слишком очевиден. – К ней?
- А ты бы выбрала, чтобы я остался? Зная, что я люблю другую?
- Но женился ведь ты на мне! А я люблю тебя. Ты не понимаешь? – срываюсь с места и сажусь на край кровати прямо перед ним. Крепко сжимаю горячие руки, - Я так тебя люблю, что готова на то, чтобы заменить тебе её. Только скажи как!
- Ани, нельзя заменить кого-то, - забирает руки Давид.
- Я смогу, ради тебя. Клянусь. Всё сделаю, чтобы ты не нуждался в ней, только не уходи, - чувствую, как снова дрожит подбородок, но стараюсь не плакать, так как вижу, как это раздражает Давида. – Скажи, чего тебе хочется? Я стану, как она. Даже лучше, обещаю.
- Мне не нужно, чтобы ты была как она, - резко произносит Давид, пересаживаясь на край кровати, ближе ко мне. – Ани, ты – это ты. Не нужно быть, «как кто-то». Учись быть самой собой.
- Я и так я. Но тебе этого недостаточно.
- Нет. Сейчас ты - это моя мать. Ты – это твои родители.
- А как иначе? Они воспитали меня. Дали жизнь. Я люблю их, прислушиваюсь.
- Можно любить, но не поступать, как хочется им. Это твоя жизнь, и чтобы жить её полноценно, ты должна измениться.
- Ты имеешь в виду – образование?
- И его тоже. Нам с тобой нужно общаться о чем-то помимо детей, а ты не знаешь ничего, кроме тем, касающихся быта.
Хочется возразить ему, но слова застревают в горле… Его жестокие слова пулями вспарывают кожу.
Я и правда не всегда могу поддержать какую-то тему, но не думала, что это может стать проблемой.
Давиду же видимо это важно…
Память вдруг услужливо подкидывает воспоминание того, как ведет себя с другими Оля. Она учится на юридическом, работает… Общается легко и свободно. Давида это в ней привлекло? Её самодостаточность? А со мной ему значит скучно?
- Хорошо…
- Хорошо, - повторяет Давид, - У тебя есть какие-то вопросы?
Закусываю губу и встречаюсь взглядом с родными карими глазами, сейчас выглядящими безжалостными.
- Если ты все это просишь, значит… ты не уйдешь?
Спрашиваю и дышать перестаю.
- Нет, - вздыхает он, - Но и как раньше у нас уже не будет.
Хочу спросить что он имеет в виду, но боюсь…
Он собирается встать, а потом осекается.
- И еще одно. С этого дня я запрещаю тебе общаться с моей матерью.
- Как это? – не понимаю я.
- Ты слишком поддаёшься ее влиянию.
- А мальчики? Тигран Арманович?
- Я все решу. Телефон свой дай.
Дрожащей рукой вкладываю ему в ладонь свой мобильный. Давид разблокирует его, что-то делает и возвращает обратно.
- Теперь номер матери в черном списке. Как в телефоне, так и в мессенджере. И не дай Бог ты достанешь его оттуда. Это понятно?
Нет. Я не представляю, как так можно игнорировать родного человека, но мне ничего не остаётся, как послушно кивнуть.
- Хочешь с кем-то поговорить? Говори со мной, - произносит он.
- Но ты мне ничего не говоришь…
- С этого дня я буду честным. На любой твой вопрос ты получишь ответ таким, какой он есть.
- Ладно.
- У тебя есть ко мне вопросы? Я отвечу на все, касательно Оли и меня.
- Ты расстался с ней?
- Да, - отвечает, не меняясь в лице.
Как-будто спрятал все эмоции и больше не демонстрирует их после того всплеска, что был четыре часа назад.
- Ненавидишь меня? – сжимаюсь в комок.
- Нет.
Несколько долгих минут мы смотрим друг другу в глаза. Изображение плывет, качается.
Давид такой близкий, но в это же время такой далекий…
Продолжительно выдохнув, он устало растирает лицо ладонями, а потом встаёт.