Жестокие клятвы (ЛП)

— Конечно. Мы сделаем одинаковые. Я набью свою прямо над тем местом, где должно быть мое сердце. Ну, знаешь, если бы оно у меня было. — Когда я улыбаюсь ей, она запрокидывает голову и смеется.
— О, ты мне нравишься. Я бы сказала, давай будем лучшими подругами, но у меня уже есть такая. Но ты можешь быть следующей.
Я невозмутимо заявляю: — Моя жизнь будет полноценной.
Она берет меня под руку и ведет в церковь, бросив взгляд через плечо на Куинн. Как только мы оказываемся вне пределов слышимости, она шепчет: — Небольшой совет? Держись подальше от Бостона некоторое время после свадьбы. Например, навсегда.
Я не уверена, что хочу знать, что она имеет в виду, но все равно спрашиваю.
— Почему?
— Потому что, детка, любой мужчина, который смотрит на женщину так, как Паук смотрит на тебя, уже думает о том, как он собирается разрушить свою жизнь.
18
РЕЙ
Репетиция проходит без сучка и задоринки, но для меня это тридцать минут абсолютного ада. Я не смотрю на Куинна. Я очень хочу, но не смотрю. Если то, что сказала Слоан, правда, то это безумное плотское влечение, которое я испытываю к нему, взаимно. И очень очевидно. Что означает, что мы стоим на вершине двух тонн динамита, и это только вопрос времени, когда кто-нибудь чиркнет спичкой.
Я отказываюсь от ужина, сославшись на боль в животе. Лимузин высаживает меня у отеля, я иду прямо в спальню и ложусь. Через пять минут я встаю и совершаю набег на мини-бар. Когда я наливаю водку в стакан, у меня дрожат руки.
Два часа спустя возвращаются Джанни, мама и Лили. Лили идет в свою спальню и запирает дверь. Мама направляется к дивану в гостиной и ложится. Джанни снимает галстук и бросает его на спинку стула в столовой, качая головой и что-то бормоча.
— Как прошел ужин? — Он перестает бормотать и свирепо смотрит на меня.
— Как все прошло? Я расскажу тебе, как все прошло. Куинн за все это время не сказал мне ни единого чертова слова.
С дивана мама кричит: — Он так же ни с кем больше не разговаривал. — Джанни согласно кивает.
— Даже со своим собственным боссом! Видели бы вы его, сидящего там и молча скрежещущего зубами, в то время как все остальные пытались завязать разговор вокруг него. Кем он себя возомнил, царем вселенной?
Вообще-то, да.
Но я не говорю этого вслух.
— Наверное, он просто нервничает из-за завтрашнего дня.
— Из-за чего ему нужно нервничать, этому грубому сукиному сыну?
— Только из-за то, что неделю назад целью похищения была его новая невеста, — резко отвечаю я. — Может быть, он беспокоится о том, что может случиться на свадьбе!
Мама хихикает.
— Если он появится. У этого человека ноги холоднее, чем айсберг, потопивший ”Титаник”.
— Даже не думайте об этом! В понедельник семьи проводят голосование за нового капо. Если этот ирландский ублюдок не появится на свадьбе... Джанни вздрагивает, не желая даже заканчивать мысль.
— Господи, Джанни. Тебя волнует что-нибудь еще, кроме того, чтобы стать капо?
Он смотрит на меня так, словно я сошла с ума.
— Что за глупый вопрос. Конечно, нет.
Я наливаю себе еще водки, затем иду стучать в дверь Лили. Она не отвечает.
— Лили?
— Уходи. Прямо сейчас мне нужно побыть одной.
— Но…
— Это моя последняя ночь свободы! — кричит она из-за двери. — Оставь меня, черт возьми, в покое!
Я закрываю глаза и несколько раз легонько ударяюсь лбом о дверь. Затем допиваю остатки водки и ложусь спать.
Я просыпаюсь утром с таким сильным чувством страха, что это похоже на предчувствие. Я в панике бегу в спальню Лили и стучу в ее дверь. Когда она открывает, я испытываю такое облегчение, увидев ее, что чуть не падаю ничком у ее ног.
— Слава Богу, — говорю я, затаив дыхание, прижимая руку к своему бешено колотящемуся сердцу. Она корчит мне рожицу.
— Ты думала, я сбежала из окна посреди ночи?
— Нет. Но теперь, когда ты упомянула об этом, да.
 
— Мы на девятнадцатом этаже. Единственное, для чего я бы воспользовалась окном, — это выброситься из него. А теперь, пожалуйста, оставь меня в покое. Я должна надеть саван и приготовиться.
— Это не саван, это свадебное платье. — Когда она только смотрит на меня в зловещем молчании, я говорю: — Ты права. Это одно и то же. Ты в порядке? Вычеркни это, я имела в виду, я тебе для чего-нибудь нужна?
— Да.
— Что?
— Расскажи мне, как убить моего мужа и выйти сухой из воды.
Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох.
— Я собираюсь притвориться, что не слышала этого.
— Тогда ты ни в чем не сможешь мне помочь. Постучи в мою дверь, когда придет время уходить. А до тех пор я устраиваю бдение при свечах в память о моем утраченном будущем. — Она захлопывает дверь у меня перед носом.
В четыре часа мы направляемся в церковь. В лимузине все напряжены и молчаливы. Даже мама выглядит несчастной. Когда Лили видит огромную толпу, толпящуюся на ступеньках перед церковью, она бледнеет.
Я бормочу: — Успокойся, tesoro. — Она не отвечает. Остальные тоже ничего не говорят.
Окруженные барьером из телохранителей, мы заходим внутрь церкви. Координатор, пожилая женщина в красном кардигане, с сутулыми плечами и милой улыбкой, провожает нас, девочек, в гримерную невесты, в то время как Джанни уходит убедиться, что Куинн прибыл.
В своем свадебном платье Лили тяжело опускается в мягкое ситцевое кресло в примерочной и тупо смотрит в стену. Ее букет уже здесь, ждет на кофейном столике в белой коробке, обернутой папиросной бумагой. С ним мой букет, уменьшенная копия ее.
— Мне жаль, что твой отец не позволил тебе пригласить других подружек невесты, кроме меня, — мягко говорю я, касаясь орхидеи в своем букете.
- Это не имеет значения, — говорит она безжизненным голосом. — Я все равно больше не увижу своих друзей. С этого момента я буду жить здесь, в Бостоне. И ты знаешь, что им не разрешат навещать меня.
Я собираюсь возразить, что Куинн позволит ей заводить друзей, когда Джанни врывается в комнату в порыве возбуждения.
— Он здесь! Куинн уже здесь, и все в порядке, и я думаю, что у меня сердечный приступ!
Скучающим голосом мама говорит: — Ты можешь умереть после того, как проводишь меня до моего места. Я не хочу одна ориентироваться в этой толпе.
Она целует Лили в щеку и, опираясь на трость, ковыляет к выходу. Ликующий Джанни следует за мной, оставляя меня наедине с моей убитой горем племянницей. Прежде чем я успеваю придумать что-нибудь подходящее, чтобы сказать, она просит меня оставить ее в покое, пока нам не придет время идти к алтарю.
Мое сердце болит за нее, я ухожу, тихо закрывая за собой дверь. Не обращая внимания на охрану снаружи и избегая толпы людей в вестибюле, я нахожу пустой женский туалет в дальнем коридоре и запираюсь в кабинке на несколько минут, чтобы попытаться отдышаться.
Я не могу. Я сижу, тяжело дыша, долгие, ужасные минуты, пока, наконец, не начинают звонить церковные колокола. Затем возвращаюсь в раздевалку, чувствуя себя так, словно мне на грудь опустили цементный блок. Когда я открываю дверь в раздевалку, я замираю от ужаса.
Лили стоит на коленях посреди комнаты и рыдает. Она цепляется за молодого человека с темными волосами, одетого в коричневую кожаную куртку, джинсы и белую футболку, который стоит перед ней, защищаясь, используя свое тело как щит.
Темные глаза Хуана Пабло горят вызовом и яростью. Джанни стоит в шести футах от него, направив пистолет ему в грудь. Действуя чисто инстинктивно, я захлопываю дверь, чтобы охранники не могли видеть, что происходит, и приказываю: — Джанни, опусти пистолет.
Он изрыгает проклятия по-итальянски, затем кричит по-английски: — Ты, хуесос, ублюдочный кусок дерьма! Ты влез в окно, как таракан? Помолись, черт возьми, coglione! (с италь. мудак)