Жестокие клятвы (ЛП)

— Каковой, технически, она и была.
Я тяжело выдыхаю, внезапно обессилев.
— И мать девочки умерла. Давай сейчас поговорим о чем-нибудь другом.
— Ты шутишь? Я слишком хорошо провожу время, наблюдая, как ты корчишься. Расскажи мне еще о Черной вдове. Как ее настоящее имя?
Я смотрю в потолок, прикусывая язык и понимая, что выхода нет, кроме как идти до конца. Мой голос звучит хрипло.
— Рейна.
— Хм. Полагаю, это соответствует ее репутации.
— Ты меня не расслышал?
— Рейна означает королева.
Королева.
Понятия не имею, почему от этого по моим венам разливается такая волна вожделения. Я закрываю глаза и стискиваю зубы, пытаясь прогнать мысли о ней. Мой член смеется надо мной и вместо этого посылает воспоминание о ее полных алых губах. Подавляя стон, я наливаю себе еще виски.
Внимательно наблюдая за мной, Деклан говорит: — Тебе лучше не делать такое лицо за пределами этой комнаты, парень, или ты будешь умолять свою новую жену не отрезать тебе член.
— Я не корчу рожу.
— Твой член дернулся.
— Да, но он мне не начальник.
— Будем надеяться, что нет. Засунь его туда, где его быть не должно, и ты можешь начать войну.
— Я бы никогда не пошел на такой риск, — говорю я сквозь стиснутые зубы. — Я знаю, насколько важна эта сделка для тебя. Для нас. Я не собираюсь облажаться из-за куска задницы. Кроме того, как я уже сказал, она меня ненавидит.
Деклан понижает голос.
— Однако, Паук, забавно, что с женщинами все не так просто, как кажется на первый взгляд.
— Я, блядь, это знаю, — бормочу я, затем делаю еще один большой глоток скотча. У меня такое чувство, что я скоро прикончу бутылку.
5
РЕЙ
Целых шесть дней я не разговариваю со своим братом. Я едва могу смотреть на него. Что для него к счастью, потому что, если я буду смотреть на него достаточно долго, я могу выцарапать ему глаза. Бессердечный ублюдок. Тем временем он был на седьмом небе от счастья, хвастаясь сделкой перед всеми, кто готов слушать. Он уже провел встречу с главами других четырех семей, чтобы сообщить эту новость. Я удивлена, как он не поместил рекламу на всю страницу в " Нью-Йорк Таймс".
А Лили, моя бедная дорогая Лили, заперлась в своей комнате и плачет. Меня беспокоит то, как тяжело она это воспринимает. Конечно, ужасно быть для собственного отца не более чем пешкой на шахматной доске, которую можно передвигать в его пользу в военных играх мафии, но никогда не было секретом, что она бы вышла замуж так же, как все женщины в нашей семье. Хотя я полагаю, что холодная, суровая реальность всегда хуже теоретической. Мужчина из плоти и костей хуже, чем сама идея о нем. А высокомерный, чванливый ирландец экспоненциально хуже их всех.
Я так и не смогла стереть из памяти его самодовольную ухмылку. То, как он смотрел на меня. То, как он смеялся надо мной. То, как он притягивал меня своим взглядом. Эти глаза с длинными ресницами, полуприкрытые веками, которые жгли и жестоко насмехались надо мной.
Если он не совсем идеальный партнер для Лили, Прекрасный принц, которого она в конце концов научится терпеть, если не любить, я убью его. Что, по сути, означает, что мне придется убить его, потому что эта невыносимая жаба не смогла бы стать менее Прекрасным принцем, даже если бы попыталась.
— Рейна! Sei fuori (с итал. ты ведешь себя странно)! Ты все испортила!
Вырванная из своих мыслей резким упреком матери, смотрю на кастрюлю с кипящей водой. Я стою на кухне у плиты с деревянной ложкой в руке и понятия не имею, как долго отсутствовал в Ла-Ла Ленде, размышляя о Лили и мужланах. Очевидно, достаточно долго, чтобы макароны переварились. Моя мать, стоящая рядом со мной у плиты, опираясь на трость, сердито тычет мне в руку.
— Посмотри на это мокрое месиво. Спусти его в канализацию и начни сначала.
— Прости, мама, — говорю я со вздохом. — Я отвлеклась.
 
Ее пристальный взгляд остается прикованным ко мне, пока я надеваю прихватки и ставлю тяжелую кастрюлю на раковину. Она наблюдает, как я кладу макароны, наполняю кастрюлю горячей водой и ставлю ее обратно на плиту. Она продолжает молча наблюдать, как я солю воду и увеличиваю огонь. В этом ястребином фокусе нет ничего нового. Моя мать похожа на одну из тех жутких картин в доме с привидениями, чьи глаза следуют за тобой повсюду, глядя прямо на тебя, где бы ты ни стоял. Или где ты пытаешься спрятаться.
— Ты права, что злишься, — резко говорит она. — Ирландцы отвратительны. Подарить одному из них такую драгоценность — это... Она ругается по-итальянски, сердито жестикулируя.
— Дело не в том, что он ирландец. Дело в том, что он canaglia и mascalzone (с итал. обманщик и подлец) с манерами скотного двора. Ты бы видела, как он расхаживал с важным видом, напыщенный, как павлин. Павлин размером шестнадцать футов. Стряхивая с себя неприятные воспоминания, я продолжаю. — Я никогда не встречала никого более ужасного. Он ворвался сюда, как Юлий Цезарь в Колизей, ожидая, пока мы посыпем на него лепестками роз и девственницами.
Моя мать говорит себе под нос: — Не то чтобы он нашел что-нибудь из этого в этом доме. — Я пристально смотрю на нее. Она машет на меня рукой, как будто отгоняет муху. — О, не смотри на свою собственную маму таким злобным взглядом. Знаешь, я же не ragazza stupida (с итал. глупая женщина). — Она постукивает пальцем по своим очкам и шевелит бровями. — Я вижу, что здесь происходит.
Я знаю, что она говорит не обо мне, потому что здесь буквально ничего не происходит из того, что касается меня. Если только она не нашла мою коллекцию секс-игрушек и эротики. Нет, этого не может быть. У нее бы уже случился инсульт, и она упала бы замертво, если бы нашла их.
— Я не понимаю, о чем ты говоришь.
Она улыбается.
— Нет? Ты не видела того симпатичного мальчика, которого Лили протискивает в свою комнату в любое время дня и ночи?
Я шокирована. Я просто не могу поверить, что мать криминальной семьи Карузо позволила бы своей внучке заводить незаконные связи в доме, не говоря уже о сыне чистильщика бассейна.
— Ты знала об этом? Почему ты ничего не сказала?
— Кому? Твоему брату? И убить бедного мальчика?
— Мне!
— Чтобы ты испортила ей все веселье, положив этому конец?
— Да!
Она кудахчет.
— Piccolina principessa (с итал. маленькая принцесса) собирается до конца своих дней быть замужем за одним и тем же идиотом, Рейна. Она заслуживает того, чтобы сначала немного пожить. — Когда я просто стою и недоверчиво смотрю на нее, она говорит более мягко: — Я очень сожалею, что не дала тебе столько же свободы.
После мгновения глубокого шока я тихо говорю: — Пожалуйста, подожди. Мой мозг расплавился.
Она поворачивается и, прихрамывая, идет к кухонному столу, опираясь на трость, затем опускается на стул и вздыхает. Одетая во все черное, как одеваются все вдовы в семье, независимо от того, как давно умерли их мужья, — она выглядит намного старше своих шестидесяти пяти лет. Она никогда не красила свои седые волосы и носит их коротко подстриженными, как у мужчины. Стиль одежды, который носит, старомодный и нелестный. У нее нет лишнего веса, но она отказывается делать что бы то ни было, чтобы сделать себя хотя бы немного привлекательной, включая макияж или обновление своих очков в соответствии со стилем этого века.
После того, как мой отец был убит, она просто сдалась. Я знаю, что это было не от горя. Я думаю, дело в том, что она никогда не хотела, чтобы другой мужчина снова обратил на нее внимание. Жизнь с моим отцом — яростным сицилийцем была адом для всех нас. Особенно после того, как ей поставили диагноз рассеянный склероз, и он привез свою двадцатидвухлетнюю любовницу жить в гостевой коттедж, чтобы ему не пришлось “трахать калеку”, как он выразился.