Маленький красный дом

Когда они вернулись в сырой коридор, Ева действовала быстро. Ее крошечный пистолет был спрятан в косметичке на дне сумочки. Она вытащила его и выхватила оружие из кармана брюк Рауля, одновременно тыча стволом ему между лопатками. О, как ей нравилось, когда ее недооценивали!
– Никогда больше так не делай, – прошипела она. Все еще прижимая оружие к спине Рауля, она сняла его с предохранителя, раздался отчетливый щелчок. Ева обхватила смотрителя рукой спереди и стиснула его яйца. Она сжимала их, пока не услышала, как он застонал.
– Где, черт возьми, моя дочь?
– Да нет ее здесь!
Ева сжала сильнее, и Рауль издал низкий вой. Опасаясь привлечь внимание, она отпустила его, но сильнее ткнула пистолетом в его позвоночник.
– Тебе лучше не шутить со мной, – сказала она.
Рауль ахнул, пытаясь отдышаться.
– Руки вверх и поднимайся по лестнице. Наверху зайди в свою квартиру, закрой и запри дверь. Деньги можешь оставить себе, но пистолет я забираю.
– Ты настоящая сука, – сказал Рауль. – Джек был прав.
При упоминании Джека Ева напряглась, однако тут же взяла себя в руки и отпустила эту мысль. Сосредоточиться. Она вдавила ствол в спину Рауля и слегка крутанула.
– Двигайся. Сейчас же.
Только когда Рауль благополучно добрался до своей квартиры, а сама она села в машину, Ева наконец выдохнула. Джек разговаривал с Раулем? Она думала, что по крайней мере уж Джеку-то она может доверять – потому ли, что он выглядел порядочным, или потому, что ей нравился секс с ним, – это не имело значения. Очевидно, что она потеряла бдительность и теперь расплачивается за это.
И дело не в предательстве Джека, все куда хуже, хотя она по-королевски выбралась из неприятной ситуации. Но она позволила управляющему Раулю увидеть ее отчаяние. А еще ей пришлось унизить его, и теперь он наверняка захочет отомстить – или по крайней мере не даст ей больше никакой информации.
– Ладно, не все еще потеряно, – напомнила она себе, отъезжая от тротуара. Джек не был в курсе, что она знала о его разговоре с Раулем. Она могла бы использовать это в своих интересах. А еще была Флора. Она должна расколоть Флору. Возможно, на этот раз пряник сработает лучше. Пряник или наличные.
Ева поехала обратно к своему отелю. У нее заканчивалось время. Местные жители начинали злиться, и теперь она зашла слишком далеко.
Ей следовало выбираться из этой богом забытой дыры.
Но где ее чертова дочь?
  
Глава двадцать вторая
 
Констанс Фостер
Нихла, Нью-Мехико – наши дни
Игры начались, когда мне исполнилось шестнадцать. Тогда тетя Ева прекратила мое домашнее обучение и объявила меня неисправимой. Мне предстояли «уроки жизни», что означало (для начала) провести неделю в одиночестве в Чикаго. Она дала мне сотню долларов, одноразовый мобильный телефон и позволила собрать рюкзак с одеждой. Правила были просты: оставайся в живых и не звони домой.
Я быстро выяснила, что ста баксов в Чикаго недостаточно, чтобы нормально питаться в течение недели, не говоря уже о крыше над головой. Я пыталась попрошайничать – и меня ограбили под дулом пистолета. Я пыталась спать в церкви – меня выгнали. Я подумывала пойти в полицию, чтобы сдать тетю Еву, – но знала, что она соврет и скажет, будто бы я сама сбежала из дома. Я устроилась в приют для бездомных, где отказывалась разговаривать, игнорируя старую женщину, которая каждую ночь пробиралась к моей койке и баюкала мое лежащее ничком тело. К тому времени, когда сотрудники приюта связались с ювенальной службой, я была готова вернуться в Вермонт. Ева подобрала меня в центре города и отвезла домой первым классом. От меня жутко воняло.
Ева была права в одном: это был жизненный урок. Серия жизненных уроков. Я узнала, что рестораны и продуктовые магазины выбрасывают совершенно нормальную еду, которую можно найти нетронутой в их мусорных контейнерах. Я научилась использовать нож против нападающего. Я узнала, что копам не всегда можно доверять, а странным бездомным мужчинам иногда можно. Я узнала, что три часа после полуночи не зря называют «глубокой ночью»: нет ничего более страшного, чем быть одному на улице в спящем городе. За исключением, может быть, того, когда ты не один на улице в спящем городе. И я узнала, что единственный человек, которому я должна была бы доверять, на самом деле был моим самым большим мучителем.
 
Когда я вернулась в Вермонт после поездки в Чикаго, Лайза повсюду следовала за мной, точно раненый щенок, – как будто это ее выпустили на волю в незнакомом городе. Тетя Ева наняла мне частного репетитора для продолжения учебы. О неделе, проведенной мною в Чикаго, не было сказано и слова, а когда Лайза попробовала заговорить об этом, меня на три ночи отправили спать в подвал.
Два месяца спустя я была разбужена посреди ночи разъяренной Евой. Она раздела меня догола, затем заставила надеть теплую одежду и вручила мне рюкзак, новый левый мобильник и сто долларов. На этот раз наш водитель вез меня три часа на север, чтобы пересечь границу с Канадой. С извиняющейся улыбкой, подсунув мне еще одну двадцатку от себя, он высадил меня у «Макдональдса». Я пробыла в Торонто десять дней.
В следующий раз я отказалась уходить. Ева пригрозила отправить вместо меня Лайзу.
Так прошли мои подростковые годы. И моя непорочность.
Зачем Еве это было нужно? Почему я с этим мирилась? Вопросы, которые я задавала себе снова и снова на протяжении многих лет. Ева явно получала какое-то нездоровое удовольствие от своей игры. Возможно, в конце концов, я тоже наслаждалась вызовом и своей способностью выживать – своего рода «пошла ты!» моей приемной матери. Но я пришла к пониманию, что отчасти это было связано с Лайзой. Я могла справляться с неприятностями, грязью и неопределенностью жизни на улице. Я могла унижаться на углу улицы или в постели незнакомого человека, зная, что это делается ради более высокой цели: обеспечения безопасности моей сестры.
Потому что Лайза никогда не смогла бы жить такой жизнью, и я искренне верила, что, если бы не я была жертвенным агнцем Евы, им бы стала моя сестра.
Вот только выживание имело свою цену. Паранойя. Недоверие к намерениям других людей. Подход к морали, который многие – никогда не выбиравшиеся из своих теплых гостиных – сочли бы в корне аморальным. Ева научила меня, что иногда нужно поступать неправильно, чтобы получить правильный результат. Что, в числе прочего, означало оправдание средств для достижения целей и всякое такое дерьмо. Но с траханьем мозга и подозрительностью пришло своего рода сомнение в реальности. Паранойя – как побочный продукт. Было ли то, что я видела, реальным? Имелись ли скрытые смыслы в действиях людей или мотивы, которые противоречили их поведению? Могу ли я принимать все за чистую монету?
Здесь, в Нихле, например, была ли я просто параноиком? Были ли убийства совпадением, а дом – настоящим подарком Евы? Маленький подарок для дочери, которую она ненавидела, плюс смотритель, который на самом деле следит за тем, чтобы в этом месте все было хорошо хотя бы в течение первых трех лет. Так? Или затевалось что-то более зловещее? Я снова спросила себя – было ли это последнее выступление Евы грандиозной развязкой всех предыдущих извращенных игр?
* * *
Эти мысли мучили меня в течение четвертого дня моего пребывания у Мануэлы.
– Держи, Конни. – Мануэла бросила мне губку. – Протри столешницы и наполни держатели для салфеток.
Я сделала, как она велела. До сих пор Мануэла проявляла себя как справедливый босс. Она назначила мне почасовую оплату, плюс я забирала всё, что мне давали в виде чаевых. Взамен я была официанткой, поваром, обслуживающим персоналом, садовником, секретаршей… всем, что ей было нужно. Я работала усердно и спокойно, просто благодарная за деньги. Скоро у меня их будет достаточно, чтобы купить приличный матрас.