Тьма под кронами (СИ)
Позади раздался рык: хозяйка пса, оскалившаяся от гнева, бежала ко мне. Я вскинул пистолет.
Бах!
Она споткнулась и ткнулась лицом в землю. Затихла. Пес с визгом убежал.
А я застонал от ужаса.
Потому что в траве у будки, оплетенная стеблями, лежала Полина с качелей. Хищная зелень опутала ее с ног до головы, проткнула кожу во многих местах и… питалась.
А вокруг в траве шевелились иссушенные, оплетенные и все еще живые домашние любимцы. Те, которые пока не украсили собой ветви Древа. У девочки под стянутыми веками лихорадочно метались глаза, будто она видела плохой сон, но никак не могла проснуться.
Сверху послышался звон, и из окна выпрыгнул пожилой мужчина с воплем:
— Назад! Назад, святотатец!
Он грохнулся на землю в пяти шагах от меня, и я услышал хруст переломанных костей. Прыгун взвыл от боли.
Бах!
Я промахнулся мимо дужки замка, пуля пробила фанеру и исчезла в будке.
Бах!
Замок лязгнул, и я рванул дверь на себя. Запах гнили чуть не сбил меня с ног. Древо ощетинилось иглами, встречая меня. Десятки кошачьих голов оскалились, закачались. Я стоял в зловонии и смотрел на врага, внезапно осознав, что у меня нет никакого плана. Что я лишь догадываюсь, как бороться с растением, поработившим мой двор. Нужно было подумать об этом заранее. Купить бензина или хотя бы взять с собой топор.
Древо почувствовало мою слабость и восторжествовало сквозь многоголосый вой слуг, спешащих ему на помощь. Пенсионер со сломанными ногами орал от боли, но подползал ближе, извергая проклятья. Люди в окнах исчезли, никто не повторил его прыжка, и сейчас они толкались на лестницах. Торопились ко мне.
Четыре патрона в обойме…
Я шагнул в будку, и иглы впились в меня. Вонзились в ладони, охватившие теплый ствол. Яд сцепился во мне с химией феназепама, и разум вновь устоял. Ранки зажглись болью, и я рванулся назад, ломая дерево. Ветви оплели тело, трава била по ботинкам и жалила кожу, проникая под штаны, а я обхватил ствол руками и раскачивался взад-вперед. Иглы тонкими пальцами искали мои глаза, лезли в ноздри. Древо вопило о помощи, и ему обезьяньими криками отзывались его слуги, бегущие со всех концов двора.
Ствол треснул, дерево поддалось, но тут в глазах потемнело от страшного удара в голову. Я обмяк, и меня потащил прочь здоровенный бугай, живший в доме за детской площадкой. Он визжал от ненависти, а я цеплялся за ветки, и те извивались под пальцами, выскальзывали. Древо треснуло еще раз; мужик выдернул меня из будки и бросил на землю.
От удара из груди выбило дыхание, я лягнул великана ногой в живот, перевернулся на спину и прострелил ему голову. У гаража появился растрепанный дворник. Он стоял на четвереньках и по-звериному скалился, безумный взгляд цеплялся за Древо в будке. Хрипло крикнув, азиат обезумевшим животным, не вставая на ноги, поскакал в мою сторону.
Бах. Он взвизгнул и скорчился на земле. Я же пополз к будке. Из нее торчала одна из ветвей и длинная хвоя на ней, попав под лучи дневного света, извивалась, как брошенные на угли черви.
— Не нравится, — сквозь туман в голове прошептал я, ухватился за ветку левой рукой. Направил пистолет в сторону прохода у гаража.
Слуги уже не бежали. Они стояли с ошеломленным видом, плечом к плечу и не понимали, почему оказались здесь. Не понимали, что видят перед собой и зачем так спешили. Древо не питало их больше. Не кружило им головы. Оно умирало.
Я потянулся выше, схватился за следующую ветку и потянул ее к себе. Никогда в жизни не слышал ничего мелодичнее этого треска.
Дерево вывалилось из будки, стукнуло меня по голове и оцарапало лицо. Движение игл замедлялось.
— Дяденька, — послышалось откуда-то снизу и слева. Я повернулся и увидел открытые глубоко запавшие глаза девочки Полины.
— Оно меня ест… — испуганно и чуть слышно прошептала она бледными губами. Трава вокруг нее обмякла, ослабила хватку.
— Оно больше не будет, — сказал я.
У гаражей завопила от ужаса женщина. Где-то завыла приближающаяся сирена.
Рука с пистолетом опустилась сама собой.
После долгих и утомительных экспертиз, следствий, судов я перестал сомневаться в своем здравомыслии. Воспаленный мозг не придумает столько бюрократии. Но в конце концов дело закрыли, и мне удалось избежать принудительного лечения. Не стану зачитывать вердикты врачебной комиссии и следственного комитета. Я их и не помню, если честно.
Куда важнее для меня было желание разобраться в том, с чем я столкнулся там, за гаражами. Но у меня не вышло. Никто не смог дать мне внятного ответа. Ни биологи, ни зоологи. Чаще всего над моими вопросами просто смеялись, иногда выставляли вон с охраной. В интернете моими вопросами интересовались лишь натуральные безумцы. Поэтому я перестал искать, решив довольствоваться личными выводами.
Скорее всего, тот дворник был лишь первой жертвой Древа. Может, бедолага нашел его где-то, прикоснулся, и оно взяло его. Заставило служить себе. Заставило кормить животными (их полуразложившихся тел много нашлось в той пышной траве вокруг будки), а потом найти пищу повкуснее, сытнее. Дерево впитывало в себя жизнь и росло, становилось могущественнее. Если бы не таблетки, я тоже нашел бы себя в служении ему.
И тогда оно переварило бы девочку — Полину, высосало бы ее до конца. А потом слуги притащили бы следующую жертву. Затем еще одну… А дальше? Оно бы зацвело? Дало бы плоды?
Мне страшно об этом думать. Я рад, что победил его. Да, оно отравило мой двор, в конце концов пришлось продать квартиру и переехать (я не мог больше смотреть в глаза соседям, которые уже побывали на той стороне).
Теперь я живу в кирпичном коттедже на холме, в двадцати километрах от Дубово (какое, оказывается, жуткое название). Вокруг моего дома нет ни одного дерева, а в аптечке всегда лежат спасшие рассудок лекарства. Конечно, пришлось пойти на нарушение закона, чтобы приобрести нужные запасы — но зато теперь я спокойнее сплю.
И почти не думаю о самой будке, о том, что Древо не могло вырасти в ней самостоятельно. Что кто-то его там посадил, оберегая от губительных солнечных лучей. Что в мире сотни тысяч таких темных закутков, где уже сейчас из-под земли может тянуться тонкий стебелек с шевелящимися мягкими иголками.
Почти не думаю.
Но всегда готов.
Александр Дедов
«Забыть и оставить»
— Вот так, Кшиштоф, выучишься ты на ксендза в своем университете, познакомишься с монахами, попробуешь их пиво, а мое потом будешь вспоминать да рожу кривить, — седой толстяк с деревянной ногой и повязкой на правом глазу громыхнул кружкой по стойке. — Ну а пока — пей. Без пойла в этом аду рассудок упорхнет сизарем, а в черепе говно одно останется. Пей — крепкое, еще и от заразы хорошо.
Кшиштоф, сутуловатой и тощий паренек в зеленой робе, сделал решительный глоток и крякнул от удовольствия. Пиво приятно обожгло горло, но во рту остался только вкус хмеля и ячменя, никакого спирта.
— Зря прибедняешься, пан Томаш. Бывал я у монахов, когда практику по истории богословия в Гальзицком монастыре проходил. Пиво отменно варят, спору нет, да вот крепкое и вкусное чтобы — такого у них нет. Уж поверь.
Томаш, отодвинув в сторону свою булаву, облокотился на стойку и хитровато улыбнулся.
— Знаю я вас, пьянчужек, что угодно скажете, чтобы еще кружку выпросить. Да я и так налью, оно все за счет короля. Так что жри, пей, марай бумагу, но смотри в оба: люди здесь долго не задерживаются, и сам понимаешь — не оттого, что им просто надоело.
— Знаю-знаю, поэтому же и приехал. Отец-наставник столько всего рассказал: я спать не мог, об одной только вашей крепости и думал. Полгода ждал, пока обоз в горы поедет. Дождался!
— Ученый человек, он все равно что безумец…
Кшиштоф решил не продолжать этот разговор ни о чем, он с удовольствием допил пиво; Томаш немедленно убрал пустую посуду и тут же поставил новую кружку.
