Свой выбор (СИ)
Неравный бой длился несколько лет. В Малфой-мэноре появились белые павлины, оранжереи с редчайшими сортами роз, фонтаны из белого мрамора с золотистыми прожилками. Абраксас начал называть сына слюнтяем, потакающим женщине, а Нарцисса все не желала сменить гнев на милость. В какой-то момент Люциусу даже начало нравится это противостояние, тем более, особо яростные споры нередко заканчивались дракой и невероятно бурным и страстным примирением за закрытыми дверями спальни.
В какой момент закончилась простая и яркая жизнь? Годы спустя Люциус понимал, что темные времена вошли в Малфой-мэнор вместе с болезнью отца. Но в тот момент, когда семейный целитель объявил неутешительный диагноз, Люциус не успел осознать, что его мир не просто рухнул, а слетел с понятной и хорошо спланированной траектории.
За короткий период времени магическая Британия лишилась едва ли не всего поколения сиятельных лордов магии. Драконья оспа косила и сторонников Темного Лорда, и нейтралов, и тех, кого считали приверженцами идей Дамблдора. И очень скоро ряды сподвижников Того-Кого-Нельзя-Называть поредели настолько, что он ощутил качающийся под собой трон одного из лидеров магического мира. И это обернулось тем, чего никто из молодых лордов, внезапно получивших титул, не ожидал и к чему не был готов.
Не успев оплакать отца, Люциус оказался заклеймен, будто был не волшебником и аристократом, а барашком в общем стаде. А желтые газетные листки преподнесли это так, будто сторонники Темного Лорда с самого начала носили Метку, хотя все авроры в то время знали, что совсем не все люди Того-Кого-Нельзя-Называть носят на теле его знак. Иначе того же Сириуса Блэка никогда бы не засадили в Азкабан, ведь у него не было Метки. Газеты же раздули слухи об участии тех или иных волшебников в рейдах. Сам Люциус лишь несколько раз был в «поле», и после каждого такого выхода Северусу приходилось отпаивать Малфоя зельями и огневиски, а ведь те рейды и близко не походили на то, о чем твердили в разных изданиях и о чем шептались в коридорах Министерства. И уж точно эти рейды не походили на то, что творилось на собраниях Темного Лорда…
Волдеморт терял разум. С каждым днем росла его паранойя. Он отдавал одни приказы утром, а вечером требовал ровно противоположного. И Метка принуждала волшебников выполнять приказы, а если кто-то пробовал сопротивляться, то Лорд не скупился на методы принуждения. Пытки, угрозы, пытки близких, убийства… Все шло по нарастающей. Враги и случайные магглы не страдали так, как те, кого Темный Лорд уже в открытую называл своими слугами.
Люциус терпел, приспосабливался, пропадал в Министерстве днями и ночами, чтобы как-то оправдать свое отсутствие на рейдах, а работы в «поле» становилось все больше, и она все больше напоминала те кровавые истории, которыми пестрели газетенки.
Малфой надеялся, что в какой-то момент все изменится, что Лорд достигнет какой-то цели и что он не станет переступать границ законов магии. А потом выплыло пророчество, подслушанное Северусом. И на очередном собрании Люциус внезапно отчетливо понял, что Темный Лорд пойдет на все, чтобы избавиться от угрозы. Вырежет всех хоть немного подходящих под пророчество детей, но обезопасит себя. И сын слуги не станет исключением лишь потому, что слуга не бросал своему повелителю вызов.
С того момента молодой лорд перестал спать по ночам, ему все время снилось, как Темный Лорд является в Малфой-мэнор и убивает беременную Нарциссу и малыша в ее чреве. Состояние Северуса тогда было не лучше, но Люциус не замечал этого, поглощенный собственным горем.
Малфой и Снейп врали Лорду о сроке Нарциссы, но в любой момент обман мог раскрыться, стоило той же Белле навестить сестру. Леди Лестрейндж, казалось, свихнулась не меньше самого Темного Лорда и с радостью бы донесла на родную сестру.
В тот жуткий 1980й Люциуса и Нарциссу спас Снейп, сварив зелье, вызывающее преждевременные роды. Никто из них троих не переживал о неминуемом откате за подобное, каждый отдал по несколько лет жизни за то, чтобы спасти невинное дитя, которое могло стать жертвой безумного тирана. Это Поттеров или Лонгботтомов Лорду предстояло выследить, а Люциуса он бы смог заставить через Метку не просто принести сына, но и уложить ребенка на алтарь, чтобы повелитель смог с помпой избавиться от возможного противника. Но все прошло даже хуже, чем трое волшебников могли себе вообразить.
Следующие месяцы превратились для молодого лорда Малфоя в кошмар. Зелье серьезно подорвало здоровье Нарциссы, и Люциус вновь не мог спать, боясь, что в любой момент любимая женщина покинет его после приступа тихого удушья или очередного обильного кровотечения. Блондин не смыкал глаз ночью, отслеживал сон супруги, вздрагивал от каждого ее тихого болезненного стона и сходил с ума, если ей становилось хоть немного хуже, а потом накачивал себя бодрящим, чтобы продержаться весь день. Люциус больше не заискивал и не плел паутину лжи в Министерстве, он просто покупал людей, должности, сведения. Он делал все, чтобы закончить с обязательными делами как можно быстрее, и возвращался домой. Но порой бодрящее не справлялось, и тогда молодой лорд проваливался в черные липкие сны-кошмары.
При встречах с Северусом они более не обменивались «комплиментами» внешнему облику друг друга. Оба за какой-то год из молодых и сильных волшебников превратились в собственные тени. И воспитательные мероприятия Темного Лорда уже не могли сделать хуже, даже почти не пугали, зато после них только крепла ненависть. Не к магглам, не к магглолюбцам, а к самому Темному Лорду. И сил хватало лишь на то, чтобы скрыть истинные чувства за ментальными щитами.
Октябрь 1981 принес Люциусу то освобождение, которого он уже и не ждал. И ни короткое заключение в Азкабан, ни гигантские штрафы, ни впавший в депрессию Снейп после этих почти двух лет кошмара не могли испортить то чудеснейшее чувство свободы, которое овладело Малфоем на какое-то время. Ровно до тех пор, пока кое-как пришедший в себя Северус не выдвинул предположение, сделанное на основе поведения и туманных высказываний Дамблдора, что Темный Лорд однажды каким-то образом вернется.
С тех пор Люциус жил в бесконечном тревожном ожидании, которое давило на него и близких больше, чем открытое презрение некоторых волшебников или то унижение, которое Малфой ощущал, продавая через гоблинов некоторые семейные реликвии. Но если днем лорд как-то справлялся с собой, то во сне никакие щиты не справлялись с давними страхами.
Опустив голову, мужчина подставил ее под поток воды, желая, чтобы горячие струи выбили из него все ненужные мысли. Напор был достаточно сильным, чтобы через какое-то время заболела кожа, а с болью пришло облегчение.
— Ну и жара! — услышал волшебник внезапно и резко обернулся, взметнув ворох капель по всей ванной комнате. — Люц, тебе настолько холодно? Да ты так сваришься!
Вопреки собственным словам, Нарцисса смело шагнула через бортик высокой громадной ванны, отодвигая шторку, и нырнула под локоть супруга, оказываясь между ним и стеной. Вода тут же огладила ее стройное тело от макушки до самых пяток, волшебница взвизгнула и махнула рукой, меняя и напор воды и ее температуру.
— Сумасшедший, — сообщила она и запрокинула к Люциусу лицо, часто-часто моргая.
Краем сознания лорд отметил, что Нарци впервые за последние несколько лет колдовала без палочки и невербально настолько легко, полностью занятый видом крохотных сияющих капелек на ресницах любимой и ее мягкой игривой улыбки.
— Доброе утро, — невпопад выдохнул он.
— Доброе, — ответила леди Малфой и потянулась к мужу. — Доброе.
* * *Очень рано в этот день проснулась Гермиона Грейнджер. За несколько месяцев в Хогвартсе у нее так и не появилось толком друзей, а потому не с кем было засиживаться вечерами у камина, и девочка всегда ложилась пораньше. И привыкла вставать на час раньше остальных первокурсников. Это позволяло ей не только на свежую голову пересмотреть свои эссе, но даже переписать одно или два еще до начала завтрака.