Недетские забавы (СИ)

Подходит ко мне вплотную, хватает одной рукой за шею, а вторую, с письмом, поднимает на один уровень с моим лицом.
Он вздернул меня вверх, чтобы поднять на ноги.
— Маленькая дрянь скучает по папочке, маленькая дрянь хочет, чтобы папочка ее забрал, а ее папочка давно уже где-нибудь гниет в земле, уродка, — и он рвет письмо прямо перед моим лицом, а клочки подбрасывает вверх, чтобы они разлетелись над моей головой.
Я трясусь в беззвучных рыданиях и, сама того не понимая, оседаю на пол, хватаясь руками за Пашкину кофту, чтобы не шлепнуться. Но он резко отрывает мои руки от себя и громко орет на весь коридор: — Заразная дрянь, никогда не прикасайся ко мне!
Он тяжело дышит — ноздри его раздуваются до огромных бычьих размеров. Я для него как красная тряпка…
— Фу, ненавижу, ненавижу тебя. Сука! — кричит и уходит прочь от меня, срываясь на бег, пока его фигура не скрывается за поворотом.
Все ребята разошлись, а я так и сижу на полу, пытаясь поймать хоть каплю воздуха.
В Новый Год нянечка находит меня на полу без сознания, и все праздники я провожу в больнице.
Доктор пытается разговорить меня, спрашивая, что случилось, были ли у меня когда-то такие приступы ранее, но я молчала…
  
Глава 3.
 
Наши дни. 
Возвращаюсь домой в смешанных чувствах.
Федулов поделился максимально подробно, насколько он мог, информацией по своему делу. Мужчина говорил уверенно и четко, в какой-то момент я даже начала верить ему, в его невиновность. Но вовремя вспомнила кто сидит напротив. Ему нельзя верить. Он — зло.
Уже припарковавшись у дома, выключаю двигатель машины и решаю просто посидеть в тишине, чтобы понять свои чувства. Они действительно разные. Павел напоминает мне о детстве, о несчастливом времени потери близкого человека и жизни в детдоме. Те воспоминания, которые я тщательно прячу глубоко внутри себя и не даю им повода выйти, на самом деле помню каждый божий день, проведенный в детдоме. Помню, но не вспоминаю.
За первый год жизни в приемной семье, к слову, с которой мне безумно повезло, я начала медленно приходить в себя. Мама Катя водила меня к психологу, где мной действительно занимались. Через полгода я начала произносить односложные предложения. Еще позже — более сложные речевые конструкции.
В обычную школу меня не брали, поэтому я была на домашнем обучении. Мама Катя занималась со мной каждый день, вкладывая в меня знания и даря огромное количество любви и ласки. Чтобы отогреть мое сердце.
Я никогда не спрашиваю у приемных родителей, почему из большого количества детей, они взяли меня, девочку с дефектом. Кажется, что если я спрошу, то услышу слова жалости. А мне так не хочется жалеть себя, хочется быть сильной.
В порыве благодарности и любви я набираю номер мамы:
— Алиса, детка, как же я рада, что ты позвонила! Как твои дела? В гости когда приедешь?
— Привет! Я хотела на той неделе заехать, но навалилась куча дел. Обещаю, что завтра вечером буду у вас.
— Отлично, солнышко. Мы с папой ужасно соскучились. Он, кстати, наконец-то починил старый карниз в твоей комнате, что висел на соплях. А еще мы купили Блейду новую лежанку и миску. Он тоже скучает…
Я улыбаюсь, представляя как папа Витя вешает карниз под командный голос этой чудо-женщины, а под ногами мешается мой Блейд.
Блейд — дворовый пес. Я его притащила домой в шестнадцать лет. Он казался одиноким и таким же разбитым, как и я. В глазах этой умной и бездомной собаки я нашла понимание. Мы были нужны друг другу. Блейд, вкупе с приемными родителями, растопил мое сердце. Он постоянно крутился хвостиком вокруг меня. Лаял на всех, кто косо смотрел в нашу сторону. Защищал даже от бабулек на скамейке.
Но пришло время съезжать от родителей к Леше, Блейд не принял его. Первую неделю он жил с нами. Леша его не обижал и покупал всякие игрушки. Но псу было плевать. Он рвал одежду мужчины, грыз обувь и мочился в нее. В общем и целом — вел себя не как взрослый и воспитанный пес, каким он являлся. Пришлось привезти питомца обратно к родителям. Но я до сих пор испытываю вину перед ним, словно бросила его и променяла на другого.
 
— Мам, я заеду завтра. Железно.
— Хорошо, дорогая. Я приготовлю твой любимый абрикосовый пирог. До встречи!
Дома стоит тишина. Скорее всего Леша задерживается на работе или находится в спортзале. Это радует. На данный момент у меня совершенно нет ресурсов рассказывать, как прошел этот чертовски сложный день. А Алексей точно спросит…
Пока я варила гречку и напевала себе под нос мелодию, которую слышу с утра по радио уже вторую неделю, в соседней комнате на тумбе разрывается телефон. Кто-то настойчиво пытается дозвониться до моей скромной натуры.
— Слушаю, — обычно я не беру неизвестные номера, но тут два пропущенных, явно кто-то рвется в диалог.
— Я думал, вы сдохли, — от знакомого голоса идет пот по спине и начинают дрожать руки.
— Откуда у вас телефон? В СИЗО запрещены средства связи.
— Алиса, как вас там по батюшке, вы только что продемонстрировали свою некомпетентность. Всегда можно дать на лапу, чтобы организовать звонок. Не бесите меня своей девичьей тупостью, я по делу.
«Боже, дай сил не нахамить ему и послать на все четыре стороны!»
— Павел, соблюдайте субординацию!
— Похер на твою субординацию. Жду тебя завтра в час дня ровно, я тут кое-что осмыслил. Надо поговорить. Бронскому пока не передавай информацию, что я отказался от твоих услуг.
— Во-первых, Павел, мы не переходили на «ты».
— А во-вторых, мне все еще похер. Сказал же. Слушай внимательно мои слова. Всегда. Завтра в час, — после бросает трубку, оставляя меня злую, даже взбешенную.
Он считает, что последнее слово за ним. Ненавижу. Еще и вода из-под гречки убежала, заляпав кристально чистую плиту.
Ужасный день. Ужасный Федулов.
***
Сидя в камере для переговоров в назначенное время, ожидаю обвиняемого. Выполнить его указания было очень сложным решением, он меня раздражает. А мысль, что это именно он является моим детским кошмаром, вообще не дает покоя.
Тело местами покрывается гусиной кожей, а ладони потеют. Как бы ты не пытался скрыть волнение — тело всегда выдает. Поэтому я сейчас я стараюсь глубоко дышать.
От дыхательных практик меня отвлек лязг металлической двери и голос конвоира:
— У вас пятнадцать минут.
Павел молча подходит к столу, расслабленно опускается на стул, сцепляя руки в замок, а локти размещая на краю обшарпанного стола. Его глаза устремлены прямо на меня — ощущение, словно на моем лбу разрастается огромная дыра от его взгляда.
— Молодец, что вовремя приехала. Не люблю, когда опаздывают.
— Если честно, после вашего хамства мне вообще не хотелось приезжать. Но я это сделала, потому что уважаю Станислава Владимировича, и не могу его подвести.
— Ладно, малая, я тебя понял. Нежный аленький цветочек, зачем пошла в адвокатуру?
— Мы будем обсуждать мою деятельность или же перейдем ближе к делу?
Он улыбается уголками губ и наклоняется в мою сторону, обдав нежную кожу горячим дыханием. Его рука тянется к моим волосам и убирает выбившуюся прядь за ухо.
— Павел Александрович, что вы себе позволяете? Соблюдайте дистанцию.
— Будешь такой недотрогой, останешься в девах.
«Господи, какой же урод!»
— Ладно, перейдем к делу. Есть такой человечек, Мишуров. Владеет сетью АЗС «Нефтьпром», видела наверняка? — киваю. — Ну так вот, эта гнида хочет меня засадить минимум на полжизни. Вышел из девяностых, а повадки остались. Крыса.
— Павел, у него региональная сеть, а у вас контора. Зачем ему вы?
— Не будь наивной, контора у меня по бумагам только. Повертишь пару раз попкой, глазками похлопаешь — он клюнет. Любит таких чистеньких, как ты. Поездишь с ним по саунам и дачам, заодно послушаешь о чем разговаривает с партнерами, и найдешь для меня одну папку.