Это лишь игра - 2 (СИ)
— Я переживаю за Лену. Ее до сих пор нет. Звоню ей на сотовый, никто не отвечает…
Я тут же спохватываюсь и вспоминаю, что оставила сотовый в подсобке. Поставила его там на зарядку и, конечно же, забыла, потому что… потому что меньше надо было думать о том, о ком думать вообще не стоит.
— Нине позвонила, хотела спросить про Лену, так сегодня не ее смена, она не в курсе. Что делать?
— Ложись спать, — угрюмо просит Антон.
— Да как же? — охает она. — А вдруг случилось что? Её нет…
— Её и не будет больше! — вдруг срывается он. — Забудь о Лене, поняла?
— Как забыть? Ты о чем, сынок?
— Ушла Лена, ясно? Еще утром ушла. Нет больше Лены! Слышишь? Нет её! — Антон почти кричит, но за его грубостью я слышу боль, страх и отчаяние. — Не говори мне о ней о больше… никогда… даже имя не произноси!
— Антоша… — всхлипывает его мама. — Мальчик мой… родной мой…
Антон сначала не отзывается, только глухо мычит, а я словно оцепенении стою и не двигаюсь. Потом слышу его голос глухой и срывающийся.
— Мам, пожалуйста, прошу, оставь меня…
— Да… да… конечно… сейчас уйду, Антоша… Но… как же так? Может, Лена еще вернется? У нее же тут вещи…
— Да какие вещи? Зубная щетка и халат? Мам, ну пожалуйста…
— Но почему она так? Мы же… Даже не попрощалась… тайком…
— Мам, прекрати! Не думай про нее плохо. Это я ее выгнал. Сам.
— Ты? Но зачем?
— Да потому что от ее жалости мне сдохнуть хочется! — вновь Антон срывается на крик.
— Антоша! — горестно стонет Вера Алексеевна.
— Не нужна мне ее жалость, понимаешь? И… ей плохо тут.
— Почему плохо? Разве кто-то ее тут обижал? Мы же наоборот с отцом… к ней как к дочке…
— Мам, ну всё… уйди… оставь меня.
Вера Алексеевна удаляется, свет за окном гаснет, становится тихо. А я еще какое-то время в полном смятении стою у подъездной двери, сжимая в руках ключи.
А когда наконец захожу домой, Вера Алексеевна выбегает мне навстречу. Смотрит на меня как на чудо, а у самой лицо опухшее, красное, заплаканное.
— Леночка! — выдыхает она радостно и порывисто прижимает к себе. Тут же отходит, оправдываясь. — Не пугайся. Это я тут распереживалась просто. Думала, где ты, что с тобой… вдруг что случилось… поздно уже… А Антоша уже спит.
— Простите, — устало бормочу я. — К нам заселились дочь губернатора с… женихом. Весь отель на ушах стоит… Пришлось задержаться.
— Ах вот оно что! — с явным облегчением произносит она, а затем начинает суетиться: — Ты, наверное, очень устала? И голодная? Идем я тебя покормлю.
Я отказываюсь наотрез. Вру, что недавно поела в Маяке. Просто сейчас мне даже из вежливости кусок в горло не полезет. Быстро принимаю душ и захожу в комнату Антона. Там темно и тихо, не слышно даже его дыхания. Он делает вид, что спит, но я буквально ощущаю застывшее в воздухе напряжение.
Наверное, по-хорошему, стоило подойти к Антону, присесть рядом, поговорить по душам, но я сегодня не в состоянии. Я чувствую себя истерзанной, израненной, больной. И единственное, чего мне сейчас хочется — это лечь и провалиться в сон. И хотя бы на несколько часов забыть про Германа.
***Утром просыпаюсь с тяжелым сердцем. Сон подарил совсем недолгий покой и ничуть, ни на грамм не унял ноющую боль.
Одно хорошо — сегодня у меня выходной. А вот завтра… нет, я не буду думать, что будет завтра. К тому же, возможно, я Германа больше и не встречу. Хоть бы! Надо бы еще за телефоном забежать…
Обычно в выходные я еду в город повидаться с бабушкой. И сегодня не исключение. Даже не так, сегодня я рвусь к ней с особой силой.
Антон еще спит, и я бесшумно собираюсь, чтобы его не разбудить. На цыпочках подхожу к окну — там, на подоконнике, стоит моя косметичка. Быстро беру ее, оборачиваюсь и вздрагиваю от неожиданности. Антон следит за мной тяжелым, пристальным взглядом.
— Проснулся? — зачем-то спрашиваю я очевидное. Он молчит и взгляд не сводит.
— Доброе утро, — предпринимаю вторую попытку.
Никакой реакции.
Вздохнув, присаживаюсь рядом с ним.
— Антон, послушай меня, пожалуйста. Я не уйду. И тебя не брошу. Ты, конечно, можешь меня прогонять и дальше, можешь грубить, оскорблять. Я потерплю, если тебе от этого становится лучше. А если нет, то зачем?
— Лучше ты мне скажи, Лена, зачем тебе всё это? — наконец подает голос Антон.
— Что — это? — делаю вид, что не понимаю его.
— Ты — молодая, красивая. У тебя вся жизнь впереди. Зачем тебе гробить себя здесь? Со мной? Зачем тебе нужен такой калека?
— Мне нужен ты, — отвечаю ему мягко, и сейчас я в это верю как никогда. Я цепляюсь за него, словно Антон поможет мне избавиться от навязчивых мыслей, залечить рану, которая снова болит и кровоточит, защитит от… не знаю, от чего… от себя самой, наверное.
Антон лишь горько усмехается в ответ.
— Мне нужен тот Антон, с которым я познакомилась прошлой осенью. Который всегда мог меня утешить, забыть плохое, который мог заставить меня смеяться, что бы не происходило, — говорю ему со всей искренностью и шепотом добавляю: — Который любил меня и предложил выйти замуж…
Антон отводит глаза в сторону, дышит шумно, кусает губу. Молчит, но я вижу, как подергивается у него кадык. Потом снова переводит взгляд на меня и смотрит так пронзительно, словно у него душа рвется. Тянется к моей руке, подносит к лицу и прижимается к ней губами.
— Прости меня… прости, что вел себя как скотина… прости, Лена…
***По пути к автобусной остановке забегаю в отель. Поднимаюсь в подсобку. К счастью, нахожу свой телефон там же, где и оставила.
У наших как раз обед, и обсуждают они, как и вчера, Германа и его невесту.
— Привет, Ленок, — здороваются со мной. — Везет тебе, отдыхаешь… А мы с самого утра как загнанные кони, даже обед нам сократили… Что будет, когда сюда сам губернатор пожалует со всей своей свитой, боюсь представить.
— Он во всяком случае всю ночь орать не будет, — фыркает старшая горничная. — Девчонки с ресепшена говорили, что на эту парочку гости из соседнего номера жаловались. Те им до самого утра спать мешали, такая бурная у них ночка выдалась. И главное, ничего ведь им не скажешь.
— А почему нет? — смеется тетя Нина. — Позвонили бы да сказали: трахайтесь, товарищи, потише. А вообще, дело молодое…
Я быстрее выскакиваю из подсобки, потому что чувствую, как от их разговоров уже полыхает лицо, будто к нему не кровь, а кипяток прихлынул. И внутри опять так нестерпимо жжет.
В лифте пытаюсь выровнять дыхание и справиться с собой. Ловлю свое отражение в зеркале: лихорадочный блеск в глазах, пылающие скулы, страдальческий излом бровей. Не лицо, а открытая книга. Надеюсь, из девочек никто ничего не заметил…
Выхожу на первом этаже в холл и, как назло, тут же сталкиваюсь с ними. С Германом и его невестой. Они, очевидно, только что вышли из ресторана и, наоборот, направляются к лифтам. Она держит его под локоть и ничего вокруг не видит. Меня тоже, слава богу, не замечает.
Зато Герман тотчас впивается в меня взглядом. Но тут уж я делаю вид, что не вижу их. Быстро проношусь мимо, словно страшно куда-то тороплюсь, хотя на самом деле боюсь, что ему вздумается меня окликнуть, остановить, да даже просто поздороваться. Меня прямо затрясло внутри. Глупо, конечно. Да и Герман не окликнул, не остановил, не поздоровался…
***На следующий день иду на работу как на Голгофу. Хоть увольняйся совсем. Но… от девочек узнаю, что из семьсот первого вчера выехали, хотя номер у них был оплачен на неделю вперед.
Я рада, правда, рада. Я даже вздохнула с облегчением. И эта дурацкая нервозность, из-за которой у меня всё из рук валилось, сразу стихла. Но вот тяжесть в груди и тянущая, противная тоска никуда не делась. Я еще и поплакать, глупая, опять умудрилась, когда готовила их номер к заезду новых гостей.
Но к вечеру более-менее успокоилась. Возвращалась домой опять в потемках, хоть и не так поздно, как накануне. Вот же, недавно, в этот час еще было светло, вспоминаю я с грустью. А скоро и вовсе осень, дни станут короткими…