Возраст не помеха

Найдя в сквере позиции и осмотрев их со стороны, направился к виднеющимся ячейкам. Пока еще темно, лишь тусклый и противный свет немецких «люстр» в небе, которые, освещая этот пустырь, создают уродливые тени. Вот в тени каких-то обломков я и подобрался к крайней ячейке, окликнув бойца. Тот еле сидел, уставший и, скорее всего, голодный, он был так измучен, что я старался не напугать его. Но вышло наоборот. Худощавый парень, едва ли двадцати лет, вскинулся так, что я отпрянул. Наставив на меня винтовку, едва не уперев мне ее в лоб, он начал хватать воздух ртом, пытаясь закричать. Блин, ведь специально зашел с тыла, чтобы за фрица не приняли, а один черт…
– Стой! – парень наконец-то вспомнил, как разговаривать.
– Да и так стою, – вновь пошутил я, пытаясь разрядить обстановку. – Мне нужен батальонный комиссар Рыков, где его найти?
– Руки вверх! – Вот я попал-то, надо же было выбрать именно эту ячейку.
– Ты слепой? Я и так стою, и руки у меня наверху, ты вообще меня слышал? Мне нужен батальонный комиссар…
– Ребята, сюда, я немца поймал! Наверное, диверсант!
Я даже глаза закрыл. Сейчас еще какой-нибудь пулеметчик жахнет очередью, и баста.
– Дай хоть на землю сесть, сейчас фрицы заметят, будет нам тогда грустно, – быстро проговорил я. – Я не опасен, без оружия, если еще не рассмотрел, то я мальчишка, мне двенадцать лет.
– Зайченко, ты чего орешь, очумел, что ли? – рядом раздался чей-то голос. Говоривший был более вменяем, так как не орал, а говорил почти шепотом.
– Товарищ сержант, я диверсанта поймал!
– Кого? – обладатель вменяемого голоса крякнул от удивления и, наконец, показался. Приполз он из общей траншеи, видел я ее, неглубокая змейка тянется, пересекая парк.
– Товарищ сержант, разрешите обратиться? – не давая сержанту открыть рот, я продолжил быстрым шепотом: – Мне нужно к товарищу батальонному комиссару Рыкову, помогите найти.
А то ваш боец тут мне чуть винтовкой лоб не пробил.
– Зайченко, это твой диверсант?
– Да, товарищ сержант, как есть вражина! – и пресловутый Зайченко угрожающе потряс винтовкой.
– Я тут только пацана вижу, с чего ты взял, что он – немец? – сержант тоже не собирался торопиться, а методично разводил рядового.
– Ну как же, он на меня кинулся…
– Что ж ты брешешь-то, как бабка на базаре?! – уже вскипел и я. – Я к тебе спокойно подошел и окликнул, вот же олух. – Разозлился я что-то, сейчас не посмотрят, что пацан совсем, дадут в лоб, и правильно сделают.
– Так, малец, ты мне тут бойцам не груби, а то получишь в лоб, будешь знать, – отреагировал на мою гневную тираду сержант, как будто мысли прочитал.
– Виноват, товарищ сержант. Отведите меня к комиссару Рыкову, это очень срочно, я с того берега!
– Зайченко, с тобой позже поговорю. Лезь на место и не спать, понял меня? – Рядовой часточасто закивал. – Вот так. Пойдем, диверсант!
То тут, то там слышалась возня. Скрежет лопат по каменистой почве, удары ломов и кирок. Солдаты каждую ночь закапываются в землю все глубже и глубже, копают рвы и обустраивают блиндажи. Ночами, так как днем противник не даст этого делать. Немцы, даже не проводя каких-либо атакующих действий, зорко бдят и пресекают любую активность на нашей стороне. Пулеметы, минометы обстреливают густо, много бойцов гибнет во время работ, вот и стараются делать это ночью, вместо положенного отдыха. Все на пределе, уставшие, изможденные и грязные, как шахтеры, они долбят и долбят эти ямы, а земля здесь бедовая, одни камни, и тяжелая, твердая, словно железо, глина.
Какими-то траншеями, сгибаясь до земли, мы пробирались минут десять, пока не подошли к невысокому строению. Оказалось, это был развороченный бомбой дом, но подвал был цел и в нем находился штаб батальона. Почему так близко к передовой? Не представляю. Видимо, интенсивность боев такова, что тут не выбирают, где сделать штаб, а где санбат.
– Вот, вышел к нам на позиции, просится к товарищу Рыкову, – предъявил меня часовому сержант. Парнишка, похожий на давешнего Зайченко, осмотрел меня и спросил:
 
– Зачем тебе, парень, товарищ батальонный комиссар?
– Отставить, Ерофеев! Горчак, ты? – в проеме показался сам комиссар.
– Да я, товарищ комиссар, я, еле нашел вас, – выдохнул я.
– Мне уже радио дали, что ты убег! Иди давай, заходи, беглец.
Я вошел в маленькую комнату, в которой было накурено и пахло… кровью тут пахло. На топчане слева от входа кто-то лежал, судя по белеющим повязкам, раненый. Да, места у них тут совсем нет, раз раненые вместе с комиссаром лежат.
– Ерофеев, на улице покури! – за моей спиной раздался приказ комиссара.
– Все, мы одни, лейтенант спит, но ты громко не говори, понял? Он только уснул, досталось ему сегодня, надо бы на берег его, да переправить в госпиталь, нечем тут лечить.
– Да вы и сами не больно целы, – я кивнул на левую руку комиссара, на которой так же была повязка с проступившей кровью, чуть выше локтя.
– Да, ерунда, на излете поймал. Так я не понял, что там за история с побегом?
– Да какой побег? Стоял бы я перед вами сейчас. Надоели разведчики, «там пойдем, ой, тут не пройти, надо там, ой, тут тоже не пройти, как быть?» Парни, конечно, смелые, но один я легко прошел, а вот вместе нас положили бы точно. Сами знаете, по развалинам еще ничего, но улицы-то как пересекать таким табором? У домов специалистов немцы, батальон когда-то был, я вам вроде говорил тогда. Бдят, суки, как совы. Вот и удрал от ребят. Нажаловались, значит, уже, когда и успели-то? – Хотя чего удивляться-то, у них же передатчик с собой.
– Только-только радио получил, пяти минут не прошло. Рассказывай.
– А что рассказывать? Я ж с того берега. Приказ командиру группы ставили при мне, вот и знал, куда идти и кого искать, а уж задачу вы ставить должны, – развел я руками.
– Егор Степанович, товарища старшего лейтенанта нужно выносить… – вдруг раздался тонкий тихий голос за спиной комиссара.
– А, Катерина… Ты так ходишь, что я даже не слышал! Сейчас бойцов крикну, вынесут. Ты сама пойдешь? – Теперь, когда комиссар развернулся ко входу и чуть посторонился, я тоже увидел ту, кто так тихо пришел. Катерина… Ой, мамочки… Какая же красивая девчонка! Держите меня всем батальоном, в котором осталось человек сорок или чуть больше. Ну, почему-почему мне нет хотя бы шестнадцати?
Девушка была такой внешности и типажа, что я просто забыл обо всем. Полностью мой идеал, это… это даже не выразить словами. Кто хоть раз такое испытал, меня поймет. Это когда смотришь в первый раз на девушку и мгновенно понимаешь, что ты ее искал и ждал всю жизнь, она снилась во снах, мелькала в толпе, когда ты проезжал мимо. Да, это здесь мне почти двенадцать, но там, в далеком и несветлом будущем, мне за сорок было. В этом и проблема: думаю, как мужик, а выгляжу… Как же она хороша… Черные пышные волосы, как смола, блестят в тусклом свете горелки, а глаза светлые, то ли голубые, то ли серые, обожаю светлые глаза. Обычно у черноволосых девушек они карие, светлые бывают редко. Небольшой, чуть курносый носик, ямочки на щечках и красивые, полные и чувственные губы привели меня до состояния комы.
– Эй, Захар, эй?!
Я очнулся только тогда, когда комиссар дернул меня за плечо.
– А, что? – хлопая глазами, я смотрел на темный провал входа в бункер, где только что растаял след ангела…
– Эка тебя зацепило, – даже усмехнулся батальонный комиссар. – Знаю, хорошенькая она, да молода уж слишком, ребенок еще. Впрочем, как и ты. Тебе вроде еще рано на девок смотреть? – словно опомнившись, произнес он, при этом выражение лица комиссара было таким удивленным, что я встрепенулся.
– Чего это рано? – я даже вздернул нос.
– Так тебе ж еще лет-то сколько, двенадцать? – Глаза его оставались широко открытыми и удивленными.
– Через месяц будет, – кивнул я. – Но я рано начал взрослеть, это началось двадцать второго июня. И вообще, нормальный человек, смотрит на прекрасное ВСЕГДА! – О, выкрутился.