Основы человечности для чайников (СИ)

— Да без разницы, кто кого, всё равно же ко мне пойдём.
— Но вы сказали…
— Мало ли что я сказал. Если ты удрал из дома на ночь, а явишься на рассвете весь мокрый и взъерошенный — вряд ли предки оценят. Или я неправ?
— Я им сказал, что у друга заночую и раньше обеда не вернусь, — вздохнул мальчишка.
— Вот-вот! Так что придётся мне на сегодня побыть твоим другом. Да ладно, не жмись, я всё равно один живу, так что глупых вопросов никто задавать не будет. — Людвиг поднялся. Хотел быстро, но получилось с трудом и как-то неловко, будто бетонные ступеньки качались на речных волнах.
— Вы всю силу из-за меня выжгли, — сочувственно протянул Тимур, пристраиваясь рядышком. Кажется, он надеялся подхватить Людвига, если тот начнёт падать.
Наивный!
Во-первых, падать Людвиг не планировал. А во-вторых, вряд ли этот дохляк смог бы его удержать.
— Даже не надейся, не всю. И вообще, я быстро восстанавливаюсь. Просто перепил малость, и не спал, вот одно на другое и наложилось.
— Извините.
— Так, прекращай! Вот уж в том, что я не выспался, твоей вины точно нет.
— Вы могли бы сейчас к девушке своей пойти, и там… ну… продолжить не высыпаться. А я всё испортил.
— Да мы бы просто вырубились, и хорошо если дойдя до кровати. А похмелье вместо романтического пробуждения — вообще так себе удовольствие. Так что пусть Наська сначала протрезвеет, а там уже и встретиться можно. И последний раз повторяю: прекращай выкать, бесит!
— Извините… — Людвиг зарычал раньше, чем Тимур произнёс последний слог. Даже не пытался быть грозным или издавать настоящий волчий рык, но мальчишка всё равно вздрогнул и отшатнулся. — Прости, больше не буду.
— Так-то лучше!
Идти становилось всё легче. Энергия действительно восстанавливалась быстро, а физическая активность успокаивала нервы и прочищала голову намного лучше коньяка или бесцельного сидения на ступеньках.
— Рассказывай, Тимур Игоревич. — Людвиг слегка тронул мальчишку за плечо. — Чего тебя на мост-то понесло?
— Да просто… так получилось…
— Плохой ответ.
— Какой есть.
С откровенностью у парня явно было не очень. И с актёрскими данными тоже.
Сам Людвиг давно бы уже соврал что-нибудь условно убедительное: поспорил с друзьями, ходил во сне, пытался впечатлить девушку, прятал бриллиантовое колье, случайно найденное в подъезде… Да тысячи вариантов! Но Тимур врать не умел, а говорить правду не хотел, поэтому только втянул голову в плечи, нахмурился и пошёл дальше с видом «Если игнорировать это, то оно меня не тронет».
Неведомое «это», может, и правда не тронуло бы, но Людвиг считал, что обязан знать всё. На правах спасителя, старшего товарища и ответственного (иногда) человека.
— Давай так: ты рассказываешь всё как есть, а я помогаю тебе с этим справиться. Идёт?
— Не идёт. Вы…
— Аррр…
— Ты. Ты понятия не имеешь, с чем придётся справляться. И никак не сможешь мне помочь.
— И кого я должен убить, чтобы доказать, что ты неправ: твоих родителей или одноклассников?
— Родители-то здесь при чём?
— Значит, всё-таки одноклассники?
— Ну… — Это было такое очень многозначительное «ну». Одновременно «Ну ладно, так уж и быть, твоя взяла!», и «Как ты догадался?», и «Всё равно ты ничем мне не поможешь», и «Спаси меня, пожалуйста», и «Я не знаю, что сказать».
— Ну? — уточнил Людвиг.
— Я не знаю, чего они от меня хотят. Что бы я ни сделал — всё равно стану посмешищем. Хорошо ответил у доски — выпендриваюсь, плохо ответил — дурак, и надо ржать над каждым моим словом. В детстве за очки дразнили. Я уже год как на линзы перешёл, а они всё равно дразнят — теперь спрашивают, где я очки потерял. Из-за мамы тоже смеются. Она такая, знаешь… Хорошая, но очень уж трясётся надо мной. До сих пор пытается из школы встречать. Я говорю, что не надо, но она уверяет, что ей не сложно. А дело же не в том, что ей сложно, а в том, что мне четырнадцать лет, я сам могу до дома добраться, не надо меня за ручку держать. Папа тоже… Ты же его видел?
— Видел, но не особо запомнил. Вроде обычный человек, адекватный.
 
— С посторонними — да, адекватный. А с семьёй он… как бы сказать… — Тимур уставился на ближайший рекламный баннер, словно пытаясь вычитать на нём нужное слово. — Очень экономный.
— То есть жадный?
— Не знаю. Наверное. Он раньше очень бедно жил, потом скопил немножко, попытался в бизнес податься, но прогорел, остался весь в долгах. Это в девяностые было, к нам какие-то братки постоянно ходили, денег требовали. Угрожали, как-то раз даже избили его. Говорили, что со мной или с мамой что-нибудь сделают, если он долг не отдаст. И он продал всё, что было: машину, квартиру, мебель. Хорошо хоть, родственники пустили у них перекантоваться, ну и подкармливали немножко… Ладно, это давно было. Сейчас нормально. Хорошо даже. У него опять бизнес, стройки эти, сделки. Серьёзно, каждая из квартир, которые он продаёт, стоит больше, чем всё, что у нас есть, а мы живём в двухкомнатной хрущёвке с аварийным балконом. Он так и продолжает на всём экономить. Зачем новые джинсы, если старые ещё можно носить? Зачем идти в парикмахерскую, пусть мать пострижёт. Если в школе скидываются на что-то — он никогда не сдаёт. Даже если на подарки. Нам на Новый год раньше всему классу дарили одинаковые подарки — а мне нет. Потому что папа считал, что это роскошь. Я и без подарка могу, ты не подумай. Но остальным-то не объяснишь… Они реально думают, что я совсем странный. Придурошный какой-то. И без мобильника.
— У меня в твоём возрасте тоже мобильника не было, — брякнул Людвиг, хотя прекрасно понимал, что это весьма сомнительное утешение.
— Когда ты был в моём возрасте, мобильников вообще не было, — отбил Тимур. — Ладно, я… Я не жалуюсь. Почему я вообще тебе это всё рассказываю?
— Потому что я спросил. И потому что я обаятельный.
— Это адреналин, — сам себе объяснил мальчишка. — Точнее, отходняк после адреналина. Надо выговориться.
— И это тоже. Но я правда обаятельный. А одноклассники твои — придурки. Школу сменить не пробовал?
— Папа сказал, чтоб я не говорил ерунды и доучивался в этой. А мама с ним никогда не спорит.
Значит, всё-таки дело в родителях.
Людвиг никогда не был особым знатоком семейной психологии, да и любой другой психологии тоже, но давно уяснил: если у ребёнка проблемы, то виноваты почти всегда родители. Иногда они вредят неосознанно, как, видимо, матушка Тимура, которая, натерпевшись в девяностые угроз и насмотревшись на разборки, теперь готова водить взрослого сына в школу за ручку. Иногда вполне сознательно, как этот. Вот уж кто мог диссертацию написать на тему «Испорть ребёнку детство и полюбуйся на последствия».
А с другой стороны, что Людвиг делал бы без этого? Работал егерем в соседнем лесу? Чинил тракторы в фермерском хозяйстве? Кресло в захолустной полиции просиживал, как герр Штайн? И ночами выл на луну от тоски, потому что разве же это жизнь⁈
— А нормальных друзей у тебя совсем нет?
— Есть Динка. Но это другое.
— Девушка твоя?
— Нет, соседка. — Тимур совершенно точно не соврал, но всё равно почему-то покраснел. — Да ты её, наверное, знаешь, она тоже из ваших, волчица, но помельче тебя, рыжая такая.
Рыжую волчицу Людвиг действительно знал. Точнее, он знал даже двух, но фрау Вальд осталась в Германии, да и с чего бы Тимуру краснеть при её упоминании? А местная девочка и вправду была миниатюрная, степная и довольно симпатичная в обеих своих ипостасях.
Они буквально несколько раз пересекались на банкетах и деловых встречах, куда этот таскал Людвига, а родители Дианы иногда брали с собой дочь, чтобы привыкала к обществу. Привыкание проходило довольно успешно: несмотря на юный возраст, девочка строила глазки то одному парню, то другому. Даже Людвига вниманием не обошла.
Он, помнится, ответил, что с малолетками не встречается, и следующую (то есть всю прошлую) неделю она то и дело будто случайно попадалась ему навстречу под ручку с каким-то слащавым мальчиком.