Красавица и босс мафии (ЛП)

— Мама?
— Могу я узнать, почему на моей кухне стоит бразильская путана? — Между четырьмя стенами, за закрытыми дверями, когда в комнате только мы двое, она не дает себе труда вспомнить, что я ее дон.
— Я также рад видеть тебя здоровой, мама.
— Не говори мне о том, что я жива и здорова, Витто! Я годами выращивала для тебя идеальных мафиозных жен, а ты собираешься втереть бразильскую путану в лицо всей Фамилии? — Этого вопроса достаточно, чтобы отбросить все следы серьезности, которую я мог бы поддерживать в этом разговоре. Я поворачиваюсь к ней спиной и иду в свой шкаф.
— Я ценю твои усилия, но меня не интересуют никакие другие культуры, кроме винограда, — говорю я и даже на расстоянии слышу громкое фырканье, которое она тут же осудила бы, если бы оно прозвучало из уст любого из трех ее младших детей.
Я спокойно одеваюсь, зная, что, хотя она и не возражала против вторжения в мою комнату с необоснованными требованиями, даже моя мама знает, что есть границы, которые не следует переступать. Однако, когда я возвращаюсь в комнату с развязанным галстуком на шее, то застаю маму сидящей в кресле у камина и бормочущей себе под нос бесконечную череду оскорблений.
— Дон. — Она отдает честь, увидев меня, и встает. Мама подходит ко мне и берет мою руку, ее губы достигают кольца Ла Санты, и она целует его в знак почтения.
— Я уже начал задумываться, какую подготовку вы даете своим так называемым идеальным женам мафии.
— Витто! — Ругает она и прячет улыбку.
Мне всегда казалось, что я отношусь к своей маме не так, как большинство детей относятся к своим, но Анна все еще моя мать, и как бы она ни уважала меня как своего Дона, я обязан ей тем, что именно она произвела меня на свет. А на самом деле я уважаю ее не только за это. То, что она и мой отец построили здесь, не является чем-то обычным в нашем мире.
Несмотря на то, что в Саграде действуют очень строгие правила поведения мужа, мы не можем гарантировать привязанность к женам и детям. Главным образом потому, что для этого пришлось бы игнорировать очевидное: привязанность – это слабость. А это не то, что мы можем сделать, потому что слабость – это не то, что терпит Саграда.
— Я не хочу, чтобы этот путана была в моем доме, Витто! — Жалуется она.
Конечно, моя мама полагает, что если я привел в дом женщину, иностранку, то только для того, чтобы трахнуть ее. Вообще-то она единственный человек в семье, который по понятным причинам может так подумать.
— И где ты хочешь ее видеть? В моем крыле дома? Или, может, оставить ее в крыле Тициано? Если ты так хочешь внуков, может, это действительно хорошая идея. Если тебе повезет, через девять месяцев у нас в доме будет бегать хотя бы один маленький бразильский ублюдок. — Ее глаза расширяются, в то же время ноздри раздраженно раздуваются. Мама закрывает глаза и делает глубокий вдох, прежде чем ответить мне.
— Я знаю, что твои дела меня не касаются, сынок. Я также знаю, что не имею права спрашивать, почему ты решил то, что решил, твое слово - мой закон, дон. Но зачем приводить домой путану, сын мой? Если тебе не нравится ни одна из представленных мною девушек, у нас есть и другие варианты...
— Мама, — перебиваю я ее. — Я привел домой служанку, а не невесту.
— Витто.
— Это все, что я собираюсь обсудить с тобой на эту тему, мама. Она останется в вашем крыле до тех пор, пока я не решу для нее другой конец, и это не просьба.
— Но она даже не говорит по-итальянски!
— Ну что ж, будем надеяться, что она быстро учится.
ГЛАВА 16
ГАБРИЭЛЛА МАТОС
Я определенно нахожусь в Италии.
Если короткий и скудный разговор между моим палачом и его людьми не дал мне никаких серьезных подсказок, то хаос на кухне, где я сейчас нахожусь, устраняет все сомнения, которые у меня могли возникнуть.
Все говорят по-итальянски и постоянно кричат.
Пространство странно современное и классическое одновременно. Нелепо, что первой моей мыслью, когда я вошла сюда, было то, что мне показалось, будто я попала в журнал по дизайну интерьеров.
 
Я не думаю, что эти журналы похищают людей.
Все стены в комнате заставлены шкафами голубого оттенка, который я не могу назвать иначе, чем жженый, потому что он такой же мягкий, как жженый розовый, и это единственное, с чем я могу сравнить этот цвет. Из-за молдингов на дверцах шкафов они выглядят так, будто вышли из кукольного домика.
В центре огромной кухни стоит дровяная печь, а над ней - конструкция из белого камня, на которой висят разные виды сковородок. В центре пространства - остров со столешницей из нержавеющей стали с одной стороны и мрамора с другой. В углу, справа, огромный рабочий или обеденный стол, не знаю.
Армия женщин в униформе ходит туда-сюда, и я моргаю, стоя на месте, где мне велели остаться. Я не понимала слов, которые мне говорили, но выражение презрения на лице элегантной женщины, которая указала на меня пальцем, прежде чем вывести из кухни, определенно не оставляло места для сомнений в значении иностранных слов.
Она не хочет, чтобы я здесь находилась, и, судя по ее одежде, дом принадлежит ей. Несколько женщин в разной униформе обходят меня, заходят на кухню, окидывают неодобрительным взглядом, а потом уходят с издевательским смехом.
Похоже, это происходит уже не в первый раз, и я являюсь некой достопримечательностью для персонала дома. Я отвлекаюсь, наблюдая за тем, как повариха замешивает хлеб: рядом с ней стоит огромный таз из нержавеющей стали, откуда она достает порции теста, разминает их ударами и раскатывает, пока не остается довольна, после чего откладывает их на блюдо перед собой и переходит к следующему.
Мое рассеянное внимание заканчивается, когда элегантная женщина возвращается с другой, одетой в черный костюм. Они обе демонстрируют раздражение моим присутствием, направляясь ко мне. Женщина в костюме протягивает мне комплект одежды - униформу, подобную той, в которую были одеты женщины, только что ушедшие отсюда, взглянув на меня.
— Vaicambiarti nel bagno dietro. Veloce!(Иди переоденься в задней ванне. Быстрее!)
— Простите, я не понимаю, — говорю я, принимая одежду, которую она мне предлагает.
Элегантная женщина дотрагивается пальцами до переносицы, а затем качает головой. Она поднимает другую руку, держа ее ровно, затем поворачивается на пятках и уходит из кухни. Это я прекрасно понимаю… Она отказывается иметь со мной дело.
— Глупая, — говорит женщина в костюме, прежде чем покачать головой с еще большим неодобрением, чем первая, и повернуться ко мне спиной.
Не похоже, что это хорошее начало.
***
Луиджия ненавидит меня.
Луиджия ненавидит меня очень сильно.
Не знаю, чем я провинилась перед этой женщиной, кроме того, что не поняла ни единого ее слова, но та, кого я считаю экономкой замка, меня просто недолюбливает. Она вернулась на кухню через несколько минут после того, как отвернулась от меня сегодня. После этого она затолкала меня в ванную в задней части дома, и все, что ей оставалось сделать, это ткнуть мне в лицо униформой, как будто то, что она мне ее дала, а потом отвела в ванную, не было достаточно ясным сигналом. Она захотела, чтобы я переоделась, я переоделась, и после этого мы провели весь день, играя в имитацию. Она вела меня куда-то и показывала, что я должна делать, а потом все время наблюдала за мной.
Если я делала все правильно, мне приходилось терпеть ее хмурый и неодобрительный взгляд, если неправильно, ее злые слова и резкие жесты, тысячу раз повторяющие одно и то же в явном намеке на то, что я идиотка, раз не могу сделать такую простую вещь, как полировка серебра, так, как она хочет.
Однако, учитывая, какой тюремщик мне мог бы попасться, судя по огромным мужчинам, которых я встретила ранее, я приму сердитую старуху и сделаю это с улыбкой на лице, если бы не чувство, что за последние двадцать четыре часа я просто разучилась улыбаться.