Красавица и босс мафии (ЛП)

Я бы не стал ставить себя в зависимость от чьих-либо условий, кроме себя самого, если бы цель не оправдывала средства, но те, кому я даю эту привилегию, часто понимают, что она не приносит им ничего хорошего. Эстебан, очевидно, либо не получил памятку, либо решил ее проигнорировать. Спаник должен был знать, какую реакцию вызовут его последние шаги. Я не позволяю себе терять контроль, и это единственная причина, по которой воздух вокруг меня все еще поглощается кем-то, кроме меня и моих людей. Если бы не мой отточенный годами самоконтроль, след из тел, оставленный мной, начался бы еще в самолете, с пилота, который приземлился не в том аэропорту.
— Необходимое изменение планов, — сообщил Эстебан по радио.
Недели планирования и обсуждения перед поездкой, дат, времени вылета и даже жестких переговоров о рейсах должны были позволить выстроить маршрут, который был бы защищен от необходимых изменений планов. То, что я нахожусь на тротуаре аэропорта в ожидании транспорта, который я не могу контролировать, по меньшей мере неприемлемо.
Моя безопасность не пострадала, несмотря на безрассудный маневр Эстебана, потому что я всегда на шаг впереди. Каждый аэропорт в этой проклятой стране был проанализирован еще до того, как я сел в самолет несколько часов назад. Команды были стратегически расставлены, контакты установлены, и все путешествие из Италии в Рио-де-Жанейро контролировалось в режиме реального времени Тициано, у которого был запасной план на случай любой незапланированной ситуации.
Новый пункт назначения был тщательно обыскан еще до того, как я вышел из самолета, а когда я это сделал, в моем распоряжении уже была небольшая армия людей, помимо тех, кого я взял с собой. То, что мы не приземлились в указанном изначально частном аэропорту, не могло повлиять ни на одну деталь механизма, приводимого в движение каждый раз, когда я покидаю Италию. То же самое нельзя сказать о моем настроении: неудачи я не имею привычки прощать. Спаник узнает об этом очень скоро, и это будет сделано не через меморандум.
Положив руку на бедра, я наблюдаю за бесконечным потоком машин, которые подъезжают, мигая сигнальными огнями, выплевывая людей и чемоданы или проглатывая их. Шумная и хаотичная обстановка - еще одно нарушение в списке колумбийца, ответственного за организацию аукциона.
С каждым открытием и закрытием дверей за моей спиной мне в спину ударяет поток холодного воздуха, и я слышу объявления о рейсах, которые раздаются в охраняемом ими вестибюле. Слева от меня трио полицейских обращает внимание на постоянный поток людей и машин.
— Дон, — предупреждающе окликает Луиджи справа от меня, и я киваю, точно зная, о чем предупреждает его тон: о девушке, идущей мне навстречу с глазами, приклеенными к какой-то брошюре.
Всегда внимательно следящий за своим окружением, я заметил девчонку оборванку, как только она перешла улицу. Я также обратил внимание на чемодан, который она тащила за собой, совершенно не похожий на остальной ее образ и очень похожий на тот, который Сальваторе оставил рядом со мной.
Притворную рассеянность девушки выдают ее чрезвычайно прямые плечи и линейные шаги. Ее походка, хотя и не шатается, медленная, как будто ей приходится концентрироваться гораздо дольше, чем ожидалось, чтобы поставить одну ногу перед другой. Ее руки, одна из которых тащит чемодан, а другая, сложенная перед телом, держит белую бумагу с синими буквами, также не двигаются ни на миллиметр, как того требует отдышка. Она с трудом сдерживает дрожь.
Я видел достаточно напуганных мужчин, чтобы понять, что девушка нервничает, а не больна. Тот факт, что она продолжает прятать глаза за брошюрой, пока идет, безошибочно ориентируясь на меня, - единственная подсказка, которая мне нужна, чтобы понять, что причина ее нервозности - я.
Несмотря на отстраненный взгляд, я продолжаю следить за девушкой, и когда мои люди пытаются перехватить ее, прежде чем она пересечет строй вокруг меня, я поднимаю руку, останавливая их.
Как далеко зайдет эта девочка?
 
Не обращая внимания на все признаки сопротивления, которые продолжает оказывать ее тело, девушка шаг за шагом идет прямо ко мне. Она проходит мимо моих мужчин, и когда между нами остается не более двух расстояний вытянутой руки, ее походка ускоряется, уничтожая пространство в беспорядочные секунды.
Девушка наталкивается на меня, привлекая к себе все мое внимание. И хотя столкновение было отрепетировано, то, чего оно ей стоило, - нет: она полностью теряет равновесие и, прежде чем успевает уклониться, оказывается на земле, упираясь в нее ладонями и коленями.
Ее взгляд наконец-то встречается с моим, не отрываясь, ее щеки покраснели, и я мог бы придумать миллион разных причин, если бы меня это волновало. Мой разум остается начеку, но тело не распознает в худенькой, оборванной девочке никакой опасности. Через две секунды девочка встает, хлопая одной рукой по другой.
— Простите, — запинаясь, произносит она бесчестные слова, а мои люди остаются на месте, выполняя мой приказ, пока я уделяю девочке такое же внимание, какое уделил бы насекомому. Хотя, признаюсь, мне любопытны ее цели.
Интуиция никогда не обманывала меня, и я уверен, что не обманет и сейчас. Подтверждение приходит, когда, заметив, что я не намерен ей отвечать, девочка поднимает руку к одному из двух чемоданов, стоящих теперь рядом с ней, но это не тот, который принесла с собой маленькая воришка. Нет, девочка хватается за ручку моего чемодана, как будто от этого зависит ее жизнь, а я не вмешиваюсь. Я пропускаю ее мимо себя, я позволяю ей тащить черный кожаный чемодан расчетливо медленными шагами, пока и девочка, и чемодан не исчезают за бетонной стеной, ведущей на нижний уровень аэропорта.
Я мысленно провожу инвентаризацию, убеждаясь, что в чемодане нет ничего действительно ценного или срочного, никакой информации или оборудования, и, убедившись в этом, улыбаюсь. Похоже, поездка в Бразилию окажется не такой уж невыносимой, как я думал.
Один человек, которого нужно наказать, и возможный заговор, который нужно раскрыть, это гораздо больше, чем я просил бы уладить в ближайшие несколько дней.
— Не спускай с нее глаз, — говорю я Дарио, не глядя на него. — Я хочу знать каждый ее шаг, на кого она работает и что этот человек думал получить от меня.
— Будет сделано, Дон.
ГЛАВА 8
ГАБРИЭЛЛА МАТОС
— Но как она почувствовала горошину?
— Это сказка, Ракель. Необъяснимые вещи случаются. — Я пытаюсь убедить младшую сестру, что идея о том, что принцесса почувствовала горошину под двумя десятками матрасов, вполне правдоподобна.
— Но это необъяснимо, Габи. Это невозможно! — Ракель закатывает глаза и раздраженно скрещивает руки перед грудью.
— Ты разрушаешь всю магию этой истории.
— В этой истории нет магии, сестра. Начнем с того, что принц был идиотом, — возмущается она, и я, не в силах сдержать себя, откидываю голову назад в громком смехе.
Сидя на единственной кровати в нашей лачуге, Ракель наблюдает за мной, не находя это забавным, но это только потому, что сестренка думает, что я смеюсь над ней, а это не так. Просто иногда ее гениальность, которую невозможно переварить, слишком сильна, чтобы относиться к ней серьезно.
Старое, обшарпанное деревянное чудовище, на котором я полусижу, вмещает только одного лежащего ребенка, но я втиснулась на край, чтобы рассказать сказку, которую сестра просила послушать перед сном. Теперь вся кровать содрогается от смеха.
Знойная жара раннего вечера здесь еще сильнее, ведь у нас нет окон. Запах сырого дерева, напоминающий о вчерашней буре, тоже не лучший из запахов, но то, что сестра дома, несмотря на то, насколько ужасна крыша над головой, дает мне право смеяться, по крайней мере сегодня.
Смех, однако, сменяется глубоким вдохновением, когда я вспоминаю, что позволило мне рассказывать сказки Ракель при свете зажженной лампы.
Спустя два дня после моего прискорбного участия - и я говорю об этом в любом смысле этого слова - в схеме обмена чемоданами, воспоминания и ощущения продолжают мучить меня, как будто я все еще стою под летним солнцем Рио на тротуаре в зоне прилета Международного аэропорта.