Стальная сеть (СИ)
— Дмитрий Александрович, у одной моей подруги квартирка есть. Ей богатый клиент купил, для личного пользования. Ежели не побрезгуете, можно туда пойти. Но дёшево она не возьмёт. Дружба дружбой — а денежки врозь.
— Ладно, — говорю. — Веди.
— Только солдат своих отпустите, — просит. — Подруга не простит, если мы к ней вот так заявимся.
И то верно. Ни к чему квартирку светить. Подозвал я подпрапорщика своего, сказал:
— На сегодня вы свободны. Поработали на славу, отдыхайте. До завтра. Да вот ещё возьмите, чаю выпейте, согрейтесь. Это для вас, и подчинённых ваших.
Насыпал Кошкину в ладонь четыре рубля. Пускай делит как хочет.
Взял он деньги, откозырял.
Смотрю, сразу своим раздал. Молодец, Кошкин, не жмот. «Благодарствуем, ваше благородие!» — гаркнули Банник и Шнитке.
***
Квартирка оказалась дорогая. И дом хороший, чистый, в три этажа, с мансардой и крохотными балкончиками.
Поднялись мы по лесенке, по которой уборщицы ходят и всякая прислуга. Чёрный ход называется.
Альвиния постучала условным стуком. На стук высунулась горничная, сделала страшные глаза, прошептала: «Ой, хозяйка прощенья просит, минуточку подождите! Не ко времени!»
Пришлось подождать. Наконец дверь открыли, горничная провела нас в гостиную. Побывал я недавно в доме невинных лилий — то есть в борделе. Там шикарно, но и тут очень даже ничего.
Подружка появилась вся запыхавшись. Провожала гостя — с другого входа. Глянул я на подружку — да, не зря ей квартирку богатый дяденька купил. Для такой красотки не жалко. Росточку небольшого, но стройная, как оса. По плечам чёрные локоны завиваются, глаза как у лани, зубки белые, губы сочные — персик, не девушка.
Подружка расцеловала Альвинию в обе щёки, на гоблинку только разок глянула. Упала на диванчик, веер подхватила и давай обмахиваться.
— Ах, дорогая, — говорит, томно так, — представь меня гостю. Такой видный молодой человек!
— Прошу, знакомьтесь, — говорит Альвиния. — Мой хороший друг, я о нём рассказывала — Дмитрий Александрович. Служит по сыскной части. Дмитрий Александрович — моя лучшая подруга Генриетта.
— О, так это вы! — подружка меня глазами так и обшарила. Куда там рентгену. — Альвиния мне прожужжала о вас все уши! Вы её герой!
— Я просто работаю, — говорю. Блин, надо бежать отсюда. Подружка так смотрит, насквозь прожигает. Сквозь подштанники. — Мне бы девушку пристроить в безопасное место, ненадолго.
— Вот эту? — показывает Генриетта пальчиком. — Ну, можно что-нибудь придумать… Милочка, что вы умеете?
Гоблинка моя выпрямилась, гордо так, глазами сверкнула:
— Что я умею? Могу ассистировать при операциях. Обрабатывать раны, накладывать повязки, шины и жгуты. Делать инъекции, готовить микстуры, порошки и пилюли…
— О! — подружка вскочила с дивана, веер бросила на пол. Подбежала к гоблинке, взяла за руки. — А это вы можете?
И на ухо зашептала.
Гоблинка кивнула. Сказала:
— Но документа у меня нет.
— Боже, кого это волнует! О, вы просто золото! Оставайтесь, живите сколько угодно!
Ко мне повернулась, глаза блестят:
— Дмитрий Александрович, вы просто душка. Дайте я вас поцелую.
И ко мне. Руками обхватила, чмокнула. Хорошо так, приятно.
— А меня? — Альвиния стоит, хмурится.
— Конечно, дорогая, и тебя. Хотите чаю? Я прикажу горничной заварить.
— Нет. Нам пора, — отрезала Альвиния. А сама мрачная, как туча.
Помахала нам Генриетта ручкой, и мы вышли.
Спустились по чёрной лестнице. Молчим, девушка каблуками топает. Я только хотел спросить — чего Альвиния на квартире не осталась? А она обхватила меня руками — как только что Генриетта, и говорит, отчаянно так:
— Не оставляйте меня, Дмитрий Александрович! Иначе мне смерть!
Глава 7
Да что ж такое-то! И этой смерть! И эта на шею вешается…
Нет, я конечно не против, чтобы на меня девушки вешались. Особенно красотки эльвийских кровей. Но тут другое что-то.
— Альвиния, — говорю. — Мне на службу надо. У меня гоблин в подвале допроса ждёт. Меня начальник без ножа зарежет…
— А меня взаправду убьют! — и руками цепляется за шинель.
Взял я её за плечи, встряхнул хорошенько. Ещё женской истерики мне не хватало.
— Кто?
Всхлипнула она, поморгала, отдышалась. Говорит:
— Я же собакой была.
— И что?
— Как — что? Сказано, что это моё тело в лесу нашли. Я слышала, вы на вокзале говорили — так нарочно сделано. Что будто это меня убили — вместо той, другой.
А, ну да. Говорил. Это эльфы местные придумали, чтоб скандал замять — свой, эльфийский. Превратили девушку в собаку. И бегала бы она до сих пор на четырёх лапах, если бы не Димка Найдёнов, стажёр сыскной полиции. Который каждой дырке затычка.
— Но теперь-то ты не собака…
— Да! Очнитесь наконец, Дмитрий!
Блин, дошло… Ну я и дурак. Раньше не сообразил. Покойница воскресла, а не должна была. И все это видели, кому надо. Эльфы, местный босс мафии Рыбак, все.
И что делать теперь?
— Что же мне теперь, — говорю, — за ручку тебя водить? Превратить обратно в собаку? Колдовать я не умею.
— Не знаю! Я вам помогла, слова ваши подтвердила. Помогите и вы мне. Возьмите меня на службу. Вам нужен секретарь? Я могу писать, считать, бумаги подавать. Чай заваривать. Я хорошо чай завариваю…
Ага, мне только секретарей заводить. Стажёру. Нет, шеф конечно обещал документы на повышение сделать, как время будет. Считай, я уже офицер, только без погон. Но личная секретарша — это уже перебор.
Девушка вцепилась в меня, вся дрожит — не оторвёшь. На нас уже прохожие оборачиваться стали.
— Я в участок, на допрос, — говорю. — Хочешь, иди со мной. Кабинет мне подметёшь для начала. А там что-нибудь придумаем.
***
На входе меня давешний полицейский окликнул.
— Господин стажёр, к начальнику бегите. Его благородие велели, как появитесь, сразу к нему в кабинет.
— Понял, — отвечаю. — Мой арестант на месте?
— На месте арестант. Что ему сделается?
Кивнул я, и в подвал бегом. Пока Бургачёв узнает, что я здесь, надо хоть каплю информации из папаши-гоблина выжать. И так кучу времени на девчонок потерял.
Способ надо испробовать, где я спрашиваю — гоблин моргает. Один раз — да, два раза — нет. Или кивает, мычит, сморкается — что угодно. Не зря же он на меня бросился, когда я это предложил. Вот и проверим.
Взял я ключи от подвала, взял с собой полицейского покрепче — на всякий случай. Мало ли что.
Подвальчик так себе, цокольный этаж. Крохотные окошки над самой землёй, холодно, воняет чем-то. Спустился я по ступенькам, за мной полицейский топает.
На лавке в углу гоблин лежит, в калачик свернулся. Ясное дело, холодно. И башка, небось, трещит после удара прикладом.
— Вставайте, — говорю, — арестованный! Пора на допрос.
Полицейский его потряс — ноль внимания. Потряс ещё, гоблин на спину завалился. Глаза открыты, один зрачок круглый, зеленью отливает, другой чёрный, во весь глаз… а из глаза что-то торчит…
Чёрт!!
— Ваше благородие, он кажись помер, — сказал полицейский.
Спасибо, капитан очевидность. Наклонился я над телом, вижу — точно. Глазница кровью залита, в темноте кажется чёрной. Из центра глаза торчит что-то. Недлинное, в палец, и тонкое. Правая рука откинута, пальцы скрючены, на пальцах — кровь.
— Лампу! — рявкнул я. — Света сюда, побольше! Одна нога здесь — другая там!
Полицейский загремел сапожищами вверх по лестнице. А я рядом с телом остался. Вот же гадство! Да как так-то?!
Надо тело пощупать, на предмет трупного окоченения. Пытаюсь вспомнить, когда оно наступает. В сериалах же наверняка говорили.
Одежда вроде в порядке, хотя после драки в кабинете точно не скажешь. Мы же там по полу катались, и по ушам я ему надавал. Про шишку на затылке уж молчу. Так что если его приголубил кто, поди теперь отличи…
Неужто сам убился? Это как же надо отчаяться, чтобы себя в глаз пырнуть?