На фронтах «холодной войны». Советская держава в 1945–1985 годах

Но уже вторая часть по личной просьбе советского лидера проходила тет-а-тет только в присутствии одного переводчика. Как позднее утверждал В. Жискар д'Эстен, в ходе приватной беседы Л. И. Брежнев признался ему, что он «не поддерживал вторжение в Афганистан», что «не он был автором этого решения» и он «постарается завершить его как можно быстрее» [975]. Понятно, что столь вызывающий демарш Парижа вызвал резкую отповедь в Вашингтоне, однако это вовсе не напугало французов, которые устами Ж. Франсуа-Понсе открыто заявили, что «Франция проводит независимую внешнюю политику и ведет переговоры с теми, с кем считает нужным и когда считает нужным» и «для этого ей не требуется чьего-либо разрешения» [976].
Следующий визит нового французского президента в Москву, которым в конце мая 1981 года стал лидер социалистов Франсуа Миттеран, состоялся уже при новом советском вожде Константине Устиновиче Черненко 20–23 июня 1984 года. По итогам этого визита был подписан целый пакет новых соглашений и совместное Заявление по проблемам разрядки, международной безопасности, предотвращения угрозы ядерной войны и милитаризации космоса.
Столь же важное значение Москва уделяла и своим отношениям с Бонном, тем более что после смены власти в Вашингтоне и прихода в Белый дом Джимми Картера «вторая фаза американо-западногерманских отношений была уже до крайности осложнена конфликтами личного порядка». Как уверяют ряд видных германистов (Н. В. Павлов, А. А. Новиков), президент Дж. Картер и канцлер Г. Шмидт «не доверяли друг другу» и даже «проявляли взаимное неуважение», чего доселе отродясь не было во взаимных отношениях между Бонном и Вашингтоном [977]. Хотя, как утверждает тот же С. М. Меньшиков, Г. Шмидт, пришедший на смену В. Брандту в мае 1974 года, был лидером «правого и более проамерикански настроенного крыла партии» [978]. Вместе с тем для Москвы было немаловажным то обстоятельство, что у канцлера Г. Шмидта сложились доверительные и даже дружеские отношения с президентом Франции В. Жискар д'Эстеном, с которым они познакомились еще в свою бытность министрами финансов своих стран.
28-31 октября 1974 года Г. Шмидт совершил свой первый официальный визит в Москву, где провел переговоры с Л. И. Брежневым, А. Н. Косыгиным и А. А. Громыко. Как вспоминал сам Г. Шмидт, «мы беседовали с Брежневым во время моего визита около 15 часов, при этом наиболее важным был четырехчасовой диалог с глазу на глаз». Кроме «Хельсинкских соглашений и договора по ОСВ советский лидер уделил большое внимание экономическому сотрудничеству между нашими странами» и, «используя карту, подробно рассказывал о залежах и резервах полезных ископаемых в Сибири, о планах их добычи, о возникших в связи с этим транспортных проблемах и о железной дороге, именуемой БАМ». При этом Г. Шмидт особо подчеркнул, что для него «примечательным и странным в экономических рассуждениях Брежнева и Косыгина было то, что они мыслили товарно-экономическими категориями и параметрами, а не финансовыми понятиями. В обсуждении каждого крупного проекта нашего сотрудничества финансово-экономические расчеты занимали у них последнее место» [979]. По итогам этого визита, который обе стороны оценили довольно высоко, был подписан ряд важных торгово-экономических соглашений, главным из которых стал третий договор «газ в обмен на трубы», в котором было установлено, что СССР поставит в ФРГ 60 млрд. кубометров газа в обмен на трубы большого диаметра и новейшее оборудование для советской газовой промышленности.
На очереди был ответный визит Л. И. Брежнева в Бонн, однако, как пишет тот же канцлер Г. Шмидт, «по разным причинам он многократно откладывался то из-за внешнеполитической ситуации, то из-за выборов в бундестаг в 1976 году, то по причине болезни Брежнева». Наконец, 4–7 мая 1978 года этот визит все же состоялся. В Кельнском аэропорту Л. И. Брежнева и всех сопровождавших его лиц, в том числе министра иностранных дел А. А. Громыко и заместителя председателя Совета Министров СССР И. В. Архипова, встретил сам канцлер Г. Шмидт. Как вспоминают ряд мемуаристов, к тому времени Л. И. Брежнев уже сильно постарел, но тем не менее «держался мужественно, с выдержкой» и достойно провел переговоры, в центре внимания которых вновь были торгово-экономические вопросы [980]. Итогом этих переговоров стал новый «Договор о долгосрочном экономическом сотрудничестве», рассчитанный на 25 лет. Но не меньшее значение во время этой встречи было уделено сугубо военным и политическим вопросам, особенно конкретным шагам по ограничению гонки вооружений, что нашло свое отражение в совместной Декларации по данному вопросу. Вместе с тем, как явствует из мемуаров А. М. Александрова-Агентова и тогдашнего советского посла в Бонне В. М. Фалина, по одному из самых ключевых вопросов, для обсуждения которого Г. Шмидт даже лично попросил Л. И. Брежнева об отдельной приватной встрече, лидеры двух держав так и не смогли прийти к взаимопониманию [981]. Речь шла о новейших советских ракетах средней дальности «Пионер» (СС-20), которые оказались за бортом Владивостокской встречи в верхах, на что Г. Шмидт впервые обратил внимание Администрации Дж. Форда тогда же, в ноябре 1974 года. Дело в том, что с приходом к власти кабинета Г. Шмидта, где министром иностранных дел стал Ганс Дитрих Геншер, прежняя «восточная политика» была трансформирована в «политику равновесия» или «баланса сил», что на практике означало переход от старой «политики разрядки» к «реалистической политике разрядки». В июле 1975 года, во время своего визита в Бонн, президент Дж. Форд заверил Г. Шмидта, что в договор ОСВ-2 будет включено «оружие средней дальности», однако тогда никаких реальных шагов со стороны американцев не последовало. Новый же президент Дж. Картер, вступивший в должность в январе 1977 года, также не оправдал надежд своего германского коллеги по важнейшему вопросу о «евростратегическом оружии», и на переговорах по ОСВ-2 евростратегическая проблематика опять осталась за рамками обсуждения [982].
 
Надо сказать, с середины 1970-х годов Москва продолжала настаивать на учете в переговорах по ОСВ тех преимуществ, которые имело НАТО в связи с размещением в Западной Европе передовых средств ядерного базирования. Но, поскольку эта позиция Москвы постоянно наталкивалась на сопротивление Вашингтона, советское руководство решило действовать самостоятельно. По одной версии (А. А. Громыко, А. В. Шубин), еще в 1975 году Л. И. Брежнев и Д. Ф. Устинов, даже не посоветовавшись с Ю. В. Андроповым и А. А. Громыко, приняли решение о замене устаревших ракет средней дальности в Европе и уже в начале 1976 года «без серьезного обсуждения» провели его на Политбюро ЦК [983]. По другой версии (А. М. Александров-Агентов), Д. Ф. Устинова, который был инициатором этой идеи, активно поддержал именно А. А. Громыко [984]. Но как бы то ни было, в 1976–1977 годах Москва начала замену устаревших ракетных комплексов РСД-4 (СС-4) и РСД-5 (СС-5) на новые ракеты РСД-20 (СС-20). Именно это обстоятельство крайне напугало Г. Шмидта, который попытался убедить Л. И. Брежнева приостановить эту работу. Однако он, заявив, что новые ракеты ставятся на замену, а не в дополнение к уже существующим ракетам старого поколения, по сути, отказался обсуждать эту тему [985].
Между тем, по мнению ряда ведущих западных политиков, эта ситуация как нельзя лучше соответствовала планам НАТО провести общую модернизацию своего ядерного потенциала, расположенного в Западной Европе, и перевести его с авиационных носителей на ракетные. Более того, как позднее признался сам Генри Киссинджер, «СС-20 явились скорее предлогом для развертывания американских ракет, чем его причиной» [986].