На фронтах «холодной войны». Советская держава в 1945–1985 годах

Для проформы в Москве, конечно, пожурили Олега Александровича Лосика и даже в середине мая 1969 года перевели его в столицу на пост начальника Военной академии бронетанковых войск. Однако, чтобы китайцы не очень веселились, новым командующим Дальневосточным округом был сразу же назначен бывший первый заместитель главкома РВСН генерал-полковник Владимир Федорович Толубко, который всего год назад возглавил Сибирский военный округ.
Между тем в апреле 1969 года в Пекине прошел IX съезд КПК, который на официальном уровне закрепил антисоветские акценты во внешней политике КНР и прямо провозгласил курс на «непрерывную революцию» и подготовку к войне с американским империализмом и советским шовинизмом. Правда, вскоре после съезда часть членов высшего руководства, прежде всего Чжоу Эньлай, попыталась убедить Мао пересмотреть данный внешнеполитический курс и активизировать курс на примирение с американцами, который был одобрен на октябрьском 1968 года Пленуме ЦК. Однако министр обороны КНР Линь Бяо, который еще с августа 1966 года остался единственным заместителем Мао на посту председателя КПК и был объявлен его «преемником», в категорической форме выступил против каких-либо контактов с американской стороной.
После событий на Даманском военные провокации на советско-китайской границе не прекратились. В апреле и августе 1969 года Пекин спровоцировал еще несколько столкновений с советскими пограничниками, самое крупное из которых произошло 12–13 августа на территории Казахской ССР в районе озера Жаланашколь [901]. Причем ситуация настолько накалилась, что в том же августе западные спецслужбы стали фиксировать переброску на советский Дальний Восток штурмовых и бомбардировочных авиасоединений, которые, по их мнению, в ускоренном порядке начали отрабатывать нанесение мощных бомбовых ударов по наземным, в том числе ядерным, объектам КНР. Тогда же был зафиксирован и тот факт, что ряд советских дипломатов в неофициальном порядке начали зондировать вопрос о возможной реакции Вашингтона на «ядерную кастрацию» КНР превентивными ударами по его ядерным объектам. В этой связи тогдашний глава ЦРУ Ричард Хелмс даже устроил брифинг, на котором сообщил об имеющихся разведывательных данных, а чуть позже аналогичную пресс-конференцию провел и помощник госсекретаря США Элиот Ричардсон, заявивший о том, что его страна «глубоко озабочена тем, что эскалация советско-китайской ссоры наносит массированный ущерб международному миру и безопасности» [902].
Тем временем 11 сентября 1969 года на обратном пути из Ханоя, где прошли похороны первого президента Демократической Республики Вьетнам Хо Ши Мина, советская партийно-государственная делегация, которую возглавлял А. Н. Косыгин, приземлилась в Пекинском аэропорту. Здесь состоялась его трехчасовая встреча с премьером Госсовета КНР Чжоу Эньлаем. Детальной информации об этой встрече до сих пор нет, но достоверно известно, что стороны договорились о том, что «не следует начинать войну из-за пограничных споров», что советско-китайские переговоры должны быть продолжены в условиях «отсутствия угрозы войны», и с этой целью обе стороны подпишут «промежуточное соглашение» о сохранении статус-кво на государственной границе, предотвращении вооруженного конфликта и выводе своих воинских формирований «со спорных территорий» [903]. А уже 20 октября 1969 года в Пекине были вновь возобновлены пограничные переговоры, которые отныне стал курировать бывший секретарь ЦК по идеологии, а теперь уже заместитель министра иностранных дел СССР Леонид Федорович Ильичев.
Между тем совершенно правы те историки и мемуаристы, которые говорят о том, что «весь накал страстей и динамику советско-китайских отношений» в брежневский период невозможно оценить изолированно, без учета фактора всей международной обстановки и новой политики США в отношении КНР. Неслучайно именно тогда возникла известная концепция «треугольника», в рамках которого стал рассматриваться весь комплекс отношений СССР — КНР — США. Суть данной концепции сводилась к тому, что все три «угла» имели немалый политический, военный и экономический вес, который, однако, не позволял ни одной из этих держав доминировать на международной арене. Такое доминирование могла бы обеспечить лишь та или иная комбинация объединения двух «углов» против третьего. К достижению такой комбинации стремились все три державы, которые довольно активно играли на взаимных противоречиях, подозрениях и больших амбициях. В таком ракурсе китайско-американское сближение, начатое на рубеже 1960-1970-х годов, было вполне взаимным: обе стороны находили его крайне выгодным для себя и прежде всего для скоординированного устранения с международной арены третьей стороны, то есть Москвы. Для Вашингтона активное сближение с Пекином сулило окончательный раскол советско-китайского монолита и устранение былой опасности совместных действий двух социалистических держав на мировой арене, прежде всего против него самого. В Пекине же такое сближение с США рассматривали как новую форму борьбы именно с Москвой, поэтому совершенно неслучайно антисоветская составляющая первых шагов Вашингтона и Пекина превалировала над всеми другими мотивами, даже несмотря на то, что китайцы были активно втянуты во Вьетнамский конфликт [904].
 
Как было уже сказано, решение о возобновлении контактов с Вашингтоном было принято на Пленуме ЦК КПК еще в октябре 1968 года, и уже через месяц Пекин предложил Вашингтону возобновить переговоры в Варшаве, заключив соглашение «о пяти принципах мирного сосуществования». Администрация президента Л. Джонсона довольно прохладно отнеслась к этому предложению. А вот новая Администрация Р. Никсона, напротив, очень охотно откликнулась на эту инициативу, активными поборниками которой выступили госсекретарь У. Роджерс и особенно Г. Киссинджер. Причем этому сближению не помешало даже американское военное вторжение в Камбоджу в конце апреля 1970 года и поддержка проамериканского режима Лон Нола, чего крайне опасался тот же госсекретарь У. Роджерс [905].
Вскоре начался зондаж по поводу контактов на самом высоком уровне, и уже в апреле 1971 года Пекин на официальном уровне пригласил «высокого американского посланника» посетить КНР. В качестве такого высокопоставленного визитера китайцы просили прислать им либо Г. Киссинджера, либо У. Роджерса, либо «даже самого президента США лично» [906]. Как уверяет А. Ф. Добрынин, ссылаясь на свой разговор с влиятельным американским дипломатом Л. Томпсоном, в Вашингтоне все еще не решили, кому же отдать приоритет на международной арене — Пекину или Москве. Но тем не менее, взвесив разные варианты, в мае 1971 года Р. Никсон направил в Пекин ответное письмо, в котором сообщил, что сначала с секретной миссией в китайскую столицу прибудет Г. Киссинджер, а затем и сам президент. Причем в Москве об этой «двойной игре» Вашингтона тогда даже не подозревали. В личных записях Л. И. Брежнева, относящихся к тому периоду, по поводу Китая есть всего лишь несколько коротких заметок, в основном касавшихся его ядерного оружия и опасений, связанных с его возможным применением [907].
Между тем в преддверии встречи с американским посланцем в Пекине было принято закрытое письмо ЦК КПК, адресованное партийным работникам, в котором было указано, что «приглашение Никсону, отправленное от имени премьера, — это личное решение председателя Мао», что данное решение «есть форма борьбы против американского империализма», что сейчас «наша борьба против двух гегемонов — это всего лишь лозунг», а по существу «мы выступаем главным образом против самого реального врага», каким сегодня «является социал-империализм советских ревизионистов… в данном вопросе у нас полная ясность, и США также прекрасно понимают ситуацию… из двух гегемонов мира в конечном счете один — Советский Союз — является самым прямым, самым опасным и самым реальным в настоящее время» [908].