На фронтах «холодной войны». Советская держава в 1945–1985 годах

Уже в середине декабря 1966 года в первом правительственном заявлении К. Г. Кизингер, опираясь на поддержку В. Брандта и его ближайшего соратника Эгона Бара, впервые уделил особое внимание отношениям с Советским Союзом и налаживанию взаимовыгодного диалога с ним. Более того, в том же заявлении правительство «большой коалиции» сделало существенный шаг в сторону от «доктрины В. Хальштейна», предложив всем восточноевропейским правительствам установить дипломатические отношения с ним, не разрывая связей с ГДР. В итоге на свет появилась «теория природного изъяна», которая, по сути, позволила боннскому правительству пробить первую брешь в реализации своей «восточной политики» и уже в январе 1967 года установить дипломатические отношения с Румынией. Правда, данный шаг был довольно болезненно встречен руководством ГДР, и уже в начале февраля 1967 года на совещании министров иностранных дел стран — участниц ОВД в Варшаве по его инициативе был принят так называемый антипод «доктрины В. Хальштейна», получивший название «доктрины В. Ульбрихта», которая гласила, что страны Варшавского блока не должны идти на нормализацию своих отношений с ФРГ до тех пор, пока боннский кабинет «не пойдет на контакты с ГДР, признав ее если не в международно-правовом, то хотя бы в формальном плане» [691].
Эту позицию восточногерманского руководства, особенно после событий «Пражской весны», всецело разделяло и советское руководство, которое, взяв на вооружение новую «доктрину Л. И. Брежнева» [692], даже наложило вето на горячее желание Т. Живкова и Я. Кадара пойти на установление дипотношений с ФРГ. Более того, как считают ряд историков (Н. В. Павлов, А. А. Новиков [693]), исходя из хорошо известного принципа, что «лучшая защита — это нападение», высшее советское руководство осенью 1968 года инициировало начало целой пропагандистской кампанию по дискредитации ФРГ, «правительство которой ведет подготовку к войне» и активно подстрекает рост реваншистских и милитаристских настроений в западногерманском обществе.
Между тем Советский Союз, пытаясь преодолеть возникшую изоляцию на мировой арене после событий «Пражской весны», уже в середине марта 1969 года на Будапештском совещании Политического консультативного комитета стран — участниц ОВД предложил провести общеевропейскую конференцию по безопасности и сотрудничеству в Европе. Как ни странно, но именно кабинет К. Г. Кизингера — В. Брандта первым проявил интерес к этому предложению и уже в июле 1969 года в преддверии новых парламентских выборов не только заявил о своем желании провести двусторонние переговоры с Москвой по вопросу «неприменения силы», но и выразил полную готовность принять участие в общеевропейской конференции по безопасности при обязательном участии в ней представителей США и Канады. Более того, еще в апреле 1969 года был подписан межправительственный договор между СССР и ФРГ о строительстве двух заводов по производству труб большого диаметра, а в июне на Ганноверской ярмарке министр внешней торговли СССР Николай Семенович Патоличев и министр экономики ФРГ Карл Шиллер детально обсудили возможность заключения знаменитой сделки века «газ на трубы», которая будет официально оформлена в городе Эссене между Минвнешторгом СССР и немецкими концернами «Рургаз» и «Маннесман» отдельным соглашением, подписанным 1 февраля 1970 года. Кроме того, немаловажным сигналом того, что правящие круги ФРГ были готовы сделать прорыв на «восточном направлении», стало избрание новым президентом ФРГ одного из самых активных сторонников «новой восточной политики» Густава Хайнемана.
Однако настоящий прорыв в советско-германских отношениях наступил только тогда, когда в конце октября 1969 года по итогам парламентских выборов к власти впервые пришла коалиция СДПГ/СвДП, где первую скрипку стали играть новый федеральный канцлер Вилли Брандт и вице-канцлер и министр иностранных дел Вальтер Шееле, в лице которого, как выразились ряд историков, лидер германских социал-демократов «нашел уникального партнера для реализации своего внешнеполитического курса» [694]. Сразу после победы на выборах новое правительство ФРГ огласило свою программу, где впервые признало сам факт существования ГДР как независимого германского государства. Хотя, впрочем, это вовсе не означало намерения ФРГ официально признать своего восточного соседа. Данная программа В. Брандта содержала лишь призыв к поиску путей для улучшения отношений между двумя Германиями параллельно с углублением сотрудничества ФРГ в рамках НАТО. Хотя тогда же новое правительство ФРГ направило ноты правительствам СССР и Польши с предложением начать реальное обсуждение всех нерешенных проблем, на что были немедленно получены положительные ответы из Москвы и Варшавы.
 
Затем в конце ноября 1969 года кабинет В. Брандта заявил о присоединении ФРГ к Договору о нераспространении ядерного оружия в качестве неядерного государства, официально отказавшись от каких-либо претензий на обладание им [695]. Этот шаг вызвал вздох облегчения в Москве, поскольку был наконец-то устранен один из главных источников недоверия советского руководства к официальному Бонну. А уже через неделю, в начале декабря, Первый секретарь ЦК СЕПГ Вальтер Ульбрихт по подсказке Москвы направил Вилли Брандту перечень конкретных предложений о мерах улучшения отношений между ГДР и ФРГ, которые были приняты к рассмотрению боннской стороной, и вскоре начались первые контакты на уровне советников глав двух государств. Тогда же по предложению ФРГ была достигнута принципиальная договоренность о начале новых четырехсторонних консультаций полномочных представителей СССР, США, Великобритании и Франции о статусе Западного Берлина.
Все эти перемены ускорили столь желанный компромисс по вопросу о созыве Общеевропейского совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе, и в начале декабря 1969 года на сессии Совета НАТО было решено согласиться с предложением стран — участниц ОВД о созыве общеевропейского совещания, но при условии, что на этот представительный форум в качестве равноправных участников будут приглашены США и Канада. Таким образом, уже с конца 1969 года на Европейском континенте де-факто начался так называемый Общеевропейский процесс, или многосторонний диалог и реальное сотрудничество, в котором стали участвовать все европейские державы вне зависимости от их блоковой и «формационной» принадлежности.
Как считают многие историки и мемуаристы, первый камень в фундамент всей «восточной политики» был заложен заключением 12 августа 1970 года знаменитого Московского договора, в котором были зафиксированы основные принципы советско-западногерманских отношений. Для кабинета В. Брандта — В. Шееля этот прорыв в отношениях с Москвой носил исключительно важный характер, поскольку в самом Бонне прекрасно сознавали, что «восточная», как и новая «германская» политика, может быть реализована только при учете коренных советских интересов.
Надо сказать, что подготовка к подписанию данного договора стартовала почти за год до этого события. Так, еще в конце сентября 1969 года в Нью-Йорке между В. Брандтом и А. А. Громыко состоялись первые консультации по практическим вопросам двусторонних отношений. Затем в середине октября, когда в бундестаге дебатировалось правительственное заявление СДПГ/СвДП по этой проблеме, новый министр иностранных дел ФРГ Вальтер Шеель и советский посол в Бонне Семен Константинович Царапкин договорились о возобновлении переговоров об отказе от применения силы. Но самое главное состояло даже в том, что параллельно с официальными контактами в конце того же года начался неофициальный диалог по каналу секретной связи, который был создан советской стороной по прямому указанию Ю. В. Андропова. Главными переговорщиками по этому каналу стали В. Брандт и Л. И. Брежнев, а его фактическими модераторами — государственный секретарь канцелярии федерального канцлера ФРГ Эгон Бар и полковник КГБ Вячеслав Ервандович Кеворков, принимавший самое активное участие в его создании [696].