Тристания

Ивонн заявляется домой ближе к вечеру. Слышу, как неторопливо она разувается у двери, стараясь отсрочить нашу встречу.
Затем Ивонн встает в проеме между прихожей и кухней, а я встаю в проеме между кухней и гостиной и спрашиваю:
— Где ты была?
Она проводит рукой по волосам и отвечает, что ходила гулять.
— Прогулялась до луны и обратно?
— Сначала по магазинам, потом по берегу.
— Ты никогда не бываешь на берегу, — говорю я. Это правда: Ивонн ненавидит ветер и однообразие волн.
— Ну, а сегодня побывала. Я и не знала, что на это требуется отдельное разрешение, — отвечает она и входит в кухню.
Присутствие Ивонн причиняет боль и заполняет время. Ее власть надо мной подобна влиянию магнитных полей на птиц: я подчиняюсь ей столь же инстинктивно и безусловно.
— Не требуется, — качаю головой. — Ведь это я вынудил тебя переехать сюда, а значит, ты вправе делать все, что тебе вздумается.
Ивонн замирает посреди кухни и смотрит на меня так, словно бросает нож.
— Это еще что за новости? Я хоть раз на что-то жаловалась?
— Вслух — нет. Твоя тактика — молчаливое обвинение.
— Не выдумывай. Если тебя мучает чувство вины за то, что произошло в твоей жизни до меня, я ничем не могу тебе помочь. Но взваливать все на мои плечи не надо.
Ивонн разворачивается, идет к кухонному шкафу и достает стакан. Открывает кран, даже не проверяя пальцами температуру воды, потому что знает: перед нею все двери распахиваются сами, все складки на ковре расправляются, а стакан, который она выпивает до дна, наполняется вновь.
— Я ничего не взваливал на твои плечи, а лишь поддерживал тебя за них. В одиночку ты бы не справилась.
— Откуда тебе знать? По-твоему, до нашей встречи я вообще не жила?
— Ну почему, жила, еще как жила. Вместе с разными денежными мешками, один другого толще.
— Катись к чертям! — Ивонн резко ставит стакан на стол. — Если ты недоволен тем, что я гуляю одна, — не знаю, что и сказать. Если ты вдруг не заметил, здесь, в Англии, женщины имеют право ходить по улицам одни. Тебе, конечно, это может показаться чересчур прогрессивным.
— Катись сама к чертям. В полном одиночестве. А если понадобится помощь, папочка тебя спасет.
Опять этот взгляд-нож: он даже острее предыдущего.
— Спасет, не сомневайся. Кстати, меня мой отец никогда не бросал.
С этими словами Ивонн выходит в коридор, и в воздухе остается только ее запах. Цветов и чего-то затхлого, наподобие водорослей, выросших в горшке.
Мгновение спустя этот запах тоже исчезает.
Во вторник я сижу в тесной подсобке нашего магазина и читаю газету.
На своей половине комнаты хлопочет Ивонн. Букеты у нее получаются красивыми и аккуратными, но все остальное, к чему она прикасается, превращается в хаос.
Внешняя простота Ивонн обманула меня. В душе этой женщины толпятся неведомые мне сущности — рыбы со стальными костями. Я не знаю Ивонн и не понимаю, что удерживает ее рядом с другими людьми.
Что удерживает ее рядом со мной?
Мы ведь почти не разговариваем с воскресенья.
Моя подозрительность возвела между нами стеклянную стену: мы смотрим сквозь нее, каждый со своей стороны, и не можем прикоснуться друг к другу. Я не знаю, можно ли пройти через эту стену не повредив кожу, и не понимаю, стоит ли вообще пытаться: мне надоели цветы, я задыхаюсь от пыли и песка, которые проникают глубоко в конструкцию дома, отчего доски скрипят по ночам.
Все же, когда я думаю о жизни без Ивонн, мою грудь словно бы сжимают каменные тиски. Я вдруг начинаю тосковать по ней, по ее пальцам, в которых живет инстинкт, но в тот миг, именно в тот самый миг, когда я решаю подойти к Ивонн и заговорить, сказать, что буду любить ее даже тогда, когда ее веснушки утонут в мелких морщинах, я переворачиваю страницу газеты и вижу заголовок.
 
Извержение вулкана на острове Тристан-да-Кунъя: местные жители эвакуированы.
 
Перечитываю эти слова много раз и начисто забываю о стеклянной стене, которая еще мгновение назад была для меня важнее всего в жизни. К нёбу поднимается ужас, имеющий рыбный привкус: такой же ужас стоял у меня во рту, когда я был под водой и не знал, выберусь ли наверх.
 
Прежде я ни разу не встречал названия своего острова на страницах английских газет. Но сегодня вижу его и недоумеваю: что же такое могло случиться?
Извержение вулкана. Слова звучат неправдоподобно, в голове возникают жуткие картины: лавовые струи взлетают к небу, по камням течет огонь. Но эта гора знакома мне с детства, я вырос на ее склонах, я заглядывал в спящий глаз ее кратера.
Неужели гора могла так поступить?
Все годы, что я себя помню, она спокойно отдыхала.
Как плохо, что я не там. А не там я потому, что разрушил все вот этими руками. Потому что одни поступки приводят к другим поступкам, и порядка уже не изменить.
Корабль не заставить возвратиться в бурные воды.
Впрочем, кажется, все остались живы: о жертвах в статье не сказано. Наверно, лава изверглась на другую половину острова, туда, где живут только тюлени, птицы да пара одичавших кошек, — или, возможно, извержение получилось не таким разрушительным, как те, о которых сообщали в других выпусках новостей и которые я мысленно накладываю на свой родной остров — такой знакомый, четко очерченный и настоящий.
Сложно представить себе всю эту красно-черную массу, обволакивающую зеленые поля. Еще сложнее представить себе ужас людей в тот миг, когда все, что они считали незыблемым, вдруг предательски рушится.
Земля.
Их эвакуировали, но куда? Они не смогут жить ни в одном другом месте.
В Кейптаун, говорится в газете. В Кейптаун дожидаться дальнейших указаний.
В газете говорится: на материк отправились все жители острова, за исключением мальчика, который потерялся в ночь извержения вулкана, и двух мужчин, которые остались искать его. Им на помощь вышло судно. Однако остается неизвестным, можно ли причалить к острову в текущих условиях.
Мальчик, который потерялся на острове? Рыбный привкус ужаса во рту делается невыносимым, хотя я пытаюсь думать, что этот мальчик — не Джон.
Тем не менее я знаю: это он. Я знаю самовольную натуру своего сына, которому опять пришло в голову то, что может прийти только ему.
Но этот поступок слишком велик, слишком дерзок даже для него; и вообще, как он мог потеряться на своем родном острове?
И где Лиз?
Как Лиз согласилась уехать без сына?
Но ведь я же уехал.
Мысли прерываются, когда Ивонн открывает дверь подсобки, заглядывает внутрь и сообщает:
— К тебе покупатель.
При виде моего лица Ивонн пугается. Поворачивается к двери, что-то говорит, затем подходит и садится рядом со мной.
— Что случилось? — спрашивает она. В ее голосе звучит осторожное тепло.
— Вот… — указываю на газету. — Это произошло по моей вине.
— Что?
— Я уехал, и это произошло.
— Ларс, что?
Протягиваю газету Ивонн. Она читает статью, кладет газету на стол и вздыхает:
— Мне очень жаль. Но твоей вины тут быть не может. Это просто нелепо.
— Я поеду туда, — отчеканиваю, понимая, что иначе поступить нельзя.
— Не говори глупостей. Ты ничего не можешь сделать.
— Я могу сделать больше, чем другие. Они не знают острова. Не знают укрытий, где любит прятаться Джон.
— Джон? Тут не сказано, кто этот мальчик. Там что, больше мальчиков нет?
— Нет. Таких нет.
— Тебе нужно успокоиться, — произносит Ивонн, и я вскипаю от ярости.
Все близкие Ивонн живут тут, в своих домах, где посуда смирно стоит на полках, а стены — на фундаментах. Какое право она имеет так говорить?
— Давай ты не будешь торопиться с решением? Хотя бы пару дней, — не сдается Ивонн. — Может быть, мальчика отыщут. И потом, поездка туда займет много недель.