Разжигая пламя на снегу (СИ)

— По какому, на хрен, закону? — заводится Градов — мне заяву написать с чистосердечным, что он мне вез такие бабки налом?
— Пока найдешь, нароете на него что-то. Такие люди чистыми не бывают. А вообще, пора бы уже свой офшор иметь и таких людей тоже. Не думал над этим?
— Думал… Только в нашей стране и туда доберутся, кому нужно собрать информацию. А ты же знаешь чистоплюйство отца, начнутся слухи, будет миллион претензий. У него же идеальная репутация, честный бизнес, и сын известный банкир. Я и так не вписываюсь в эту идеальную картину.
— Прекрати, ты же знаешь, что он хочет, как лучше. И в любом случае подстрахует и связями, и деньгами, и всем, чем сможет. И про честный бизнес мы с тобой знаем, между прочим, у него идеальная схема ухода от налогов и декларации доходов. Умеет работать человек без косяков, учись.
— Да понимаю я все. Просто не хочу слушать нравоучения, как я докатился до такой жизни.
— А кто тебе подогнал Разумовского?
— Аслан. Он с ним работал по мелочи не один год.
— С клубом сильно не высовывайся, не афишируй такое вложение. Отец сейчас со своими выборами носится, узнает, пойдет вразнос.
— Знаю. Тут еще Джамал всплыл. Претендует на свое здание.
— Он освободился?
— Через месяц. Но его люди уже объявились.
— Бл*дь, на хрена ты в это влез, Макс?
— Все было довольно безобидно. Никто не ожидал, что за этим потянется шлейф недоразумений.
— Ладно, держи в курсе. Давай бумаги, которые нужно посмотреть, через час нужно девчонок из кинотеатра забрать.
Отскакиваю, как ошпаренная от двери и быстро, на цыпочках, удаляюсь в кухню. Услышав жесткую позицию Градова, я теперь ни капли не сомневаюсь, что легко из этой истории нам с дядей не выпутаться. Меня еще потряхивает, когда гость уходит, и я слышу звук входной двери. Макс идет наверх, а минут через десять тоже выходит и уезжает.
В полном разладе завариваю кофе, аппетит пропал, ничего не хочу. В звенящей тишине дома накатывает отчаяние. Только не плакать, приказываю себе. Надпив горький напиток, выливаю в мойку и его, плетусь наверх в свою комнату, медленно переступая по мрамору босиком. К горлу подкатывает ком… А почему, собственно, не плакать? Я одна, это больше невозможно носить в себе.
Добравшись до душевой, открываю краны, набираю ванну с пеной, опускаюсь в нее по шею, откидываюсь на мягкий силиконовый подголовник и плачу. Слезы текут рекой и не прекращаются, пока я не теряю счет времени, даже вода успевает остыть.
Из ванной комнаты я выхожу с чувством тупого облегчения и полной апатии. Спускаюсь вниз, чищу картошку, обжариваю с луком и сардельками, нарезаю овощной салат, включаю какой-то дурацкий комедийный сериал, и сажусь обедать, бездумно глядя на экран.
Не слышала, как вошел хозяин дома, замечаю его, прислоненного плечом к дверному косяку. Он внимательно изучает меня с серьезным, даже, я бы сказала, угрюмым выражением лица. На моем, скорее всего, еще видны следы недавних слез. Прекращаю жевать, впиваюсь в ответ в его глаза. Я уже спокойна, выпустила пар, могу и в гляделки поиграть.
— Осталась картошка? — невесело спрашивает он. Этого услышать я точно не ожидала.
— Да.
Он походит к плите, достает чистую тарелку, сгребает все, что осталось в сковородке, получается приличная порция. Садится напротив, пододвигает поближе салатницу и начинает уплетать все за обе щеки.
— Ничего не ел сегодня, — говорит с набитым ртом.
Я смотрю на эту сцену без комментариев, мне бы встать и уйти, но я так часто в этих стенах одна, что решаю остаться.
— И вообще, лет пять не ел жаренную картошку, даже забыл, как это чертовски вкусно.
Он доедает под звуки шумной вечеринки в телевизоре, я тоже накалываю последние несколько кусочков, молчим.
Когда его тарелка пустеет, Макс пультом гасит экран. Становится тихо и напряженно, я встаю из-за стола и на автомате убираю обе тарелки в мойку. Он тоже встает, подходит ко мне.
— Тебе знаком мой брат?
— Нет, мы никогда не встречались, — не понимаю почему он решил об этом заговорить.
 
— В этом я не сомневаюсь. Но ты его узнала, когда он вошел. Информацию о нем можно найти в интернете. Будешь, по-прежнему, утверждать, что не знаешь обо мне ничего?
Он смотрит так пристально, как всегда, на сто процентов уверенный в своей правоте, что я не знаю, как объяснить. А потом отпускаю свое смятение. Я же когда-то пообещала себе больше никогда не притворяться перед мужчинами, кто бы он не был. Быть собой и не пытаться казаться такой, какой удобно кому-то.
— Я видела фотографию на обложке журнала в твоем кабинете.
Он, опешив, расширяет глаза.
— То есть, ты спокойно мне заявляешь, что рылась в кабинете в моих вещах?
— Нигде я не рылась, и даже не дотронулась ни до чего. Прочла статью в журнале и положила на место.
— Охренеть, Снежина! Это мой кабинет, там документы, деньги, ценные вещи…
— Хм, и куда я их здесь унесу? К себе в комнату? — улыбаюсь я.
— Хоть бы для приличия соврала.
— Тебе нравятся лживые женщины?
— Мне нравятся красивые женщины. В постели личные качества интереса не представляют.
— Я не о постели.
— В других местах я с женщинами дел не имею, — он говорит это с таким пренебрежением, что хочется его прибить сковородкой, стоящей позади меня.
— Так и разбирался бы без меня, напрямую с Разумовским. Что же ты женщину в заложники взял?
Его глаза резко превращаются в опасное пламя, а лицо приобретает угрожающий вид.
— Тебя муж, случайно, не из-за дерзкого языка бросил?! — жесткие нотки в голосе уже не напоминают недавний батл колкостей.
— Моя личная жизнь тебя не касается!
— Моя тебя тоже! Еще раз войдешь в мой кабинет, запру в комнате до конца срока.
— Хуже уже не будет. Одна в четырех стенах, без одежды и связи. Без понимания всего, что происходит, без права на простые человеческие потребности и желания! Чем ты меня хочешь напугать, Градов?! — выкрикиваю ему в лицо.
Горечь сквозит в каждом моем слове, очень хотелось сказать с другой интонацией, не дать ему возможность почувствовать себя Богом, но не получилось.
Срываюсь с места и быстрым шагом ухожу к себе, запираюсь на внутренний замок, дрожь и злость удается унять только через некоторое время. Выхожу на балкон, мне просто необходимо вдохнуть свежего воздуха. С другой стороны дома слышу звук выезжающей из гаража машины и резкий рев от набора скорости. Градов уехал, можно выдохнуть.
  
Глава 8
 
Макс
Когда хочу успокоиться, всегда сажусь за руль. Приходится сосредоточится на дороге и, поневоле, градус эмоций снижается.
Эта зазноба просто взорвала мне мозг. И так хреново от всего происходящего, еще и по самому больному рубанула. Знаю, что баб впутывать в мужские дела низко, но гораздо униженным я стану себя чувствовать, если Разумовский тоже свалит, а я прослыву болваном, которого так просто кинуть. И кто кинул? Шаромыжник Разумовский, смешно. Он изо всех сил пытается затесаться в круг влиятельного бомонда, но его, все равно, своим никогда там считать не станут, не дотягивает по финансам. Мелкая рыба по столичным меркам.
Я дал ему неделю, но чувствую, что за этот период мы далеко не продвинемся. Он что-то мутит, и хоть мы со всех сторон роем, похоже не там. Свой человек из ФСБ обещал информацию по фигурантам, может, хоть какую-то зацепку даст. Тяжело найти человека в другой стране, здесь бы я уже его из любой норы вытащил.
Сквозь мысли прорывается звук входящего от Ловцова, нажимаю на экране панели громкую связь.
— Алло.
— Привет. Достал инфу из частной клиники годичной давности. У Плотникова проблемы с сердцем, врачи дали ему максимум пару лет. В карточке обозначено, что у него низкий порог чувствительности, поэтому он сносно перенес на ногах уже два инфаркта. Сердце не ресурсоспособное.
— Твою мать! Значит, ему терять нечего, продумал все заранее и свалил, подготовив пути отхода.