Лета Триглава (СИ)

— Товарищу могли бы и помочь, — укоризненно заметил Хорс. — К тому же, когда изволит очнуться, передайте ему мое предупреждение. Если в ближайшее время не обратится ко мне или любому другому лекарю, то Treponema pallidum[1] превратит его в овощ. — Небрежно бросил карточку на грудь бесчувственного драчуна и, улыбнувшись, приподнял котелок перед вынырнувшей из-за портьеры Поладой. — Мое почтение, сударыня!
Та, повиснув на его шее, впилась мокрым поцелуем в губы. Хорс засмеялся, отстраняясь:
— Сладка, чертовка! Вижу, заждались.
— А ты все по чужим городищам да весям разъезжаешь, — вздохнула Полада, увлекая лекаря за собой. — Совсем про нас позабыл, а мы, что цветы без дождя, чахнем.
— Для того и вернулся. Ну-с, показывайте цветник. Только, чур, в порядке очереди.
В горнице засуетились, защебетали девицы да бабы, принялись стаскивать рубахи. Пока раздевались, Хорс скинул сюртук, облачился в фартук, закатал рукава блузы и тщательно обтер руки спиртом. На расстеленный рушник разложил инструменты для осмотра.
Первая же баба оказалась тяжелой.
— Вам, милочка, теперь регулярно наблюдаться надобно, — мягко говорил Хорс. — Буду просить, чтобы от работы временно отстранили.
— Да как же? — разревелась баба. — Куда же я теперь? Не нужно мне дите! Не нужно, клянусь Гаддаш!
— Гаддаш дала — она и выкормит! — рассердился Хорс. — А для смертоубийства другого лекаря зовите!
— Всем миром поможем! — вторила ему Полада, заглядывая в заплаканные глаза бабы и гладя ее по руке. — Нешто Червен без доброго люда? Ничего! Сдюжим!
Баба хлюпала носом, утиралась сарафаном. Ее обнимали другие девицы, и Хорс осматривал следующую: у той молочница, у этой кольпит, у третьей регулы не ходят.
Хорс диктовал рецепты, и Полада, высунув от усердия язык, коряво заполняла пожелтевшие бланки.
— С клиентами осторожнее будьте! — наставлял Хорс попутно. — У одного из ваших сегодня люэс[2] определил, безносых вовсе не привечайте!
— Как же ты сам безносых да прокаженных лечишь? — вздыхала Полада. — Али Гаддаш тебя хранит, что ни оспу, ни язву никакую не подхватываешь?
— Может, и хранит, — усмехался Хорс и, подписав последний рецепт, бросил веселый взгляд на девиц. — Ну-с, красавицы! Вижу, соблюдаете мои предписания, это похвально. Случилось ли чего в мое отсутствие?
— Те рождаются, эти помирают, — беззаботно отозвалась Полада. — Сиротскую душу сегодня пригрели. Без гроша в кармане, бедняга, тоже лекаря искала, да, поди не нашла.
— В очередь запиши, — велел Хорс, убирая инструменты и фартук. — Сама не надумала промысел бросить?
Полада вздохнула, прильнула к его спине, обвила руками. Теплая, сдобная.
— Кому я нужна? — обдала горячим шепотом щеку. — Тебе и то не сгожусь. Пишу криво, крови боюсь. Разве что полы в доме мыть.
— Хоть бы и полы.
Хорс пожал мягкую ладонь, и Полада ткнулась в его гладкую скулу своими губами, уже не стесняясь — горница опустела, подле смотрового кресла белели чьи-то панталоны. У изножья идола Гаддаш курились травы.
— Добрый ты, Яник. Выпьешь чего?
— Не сегодня, — Хорс отстранился.
— И так каждый раз. Голодный, поди, в чем только душа держится? Не торопись, посиди со мной.
Взяла за руку, усадила на мягкие подушки. Снизу пузатой колбы завела огонек, и в пузыре забурлила янтарная жидкость.
— Искали тебя, Яник, — заговорила Полада, затянувшись из тонкого мундштука, прикрепленного к колбе.
— Кто же? — Хорс аккуратно отсел, уклоняясь от ароматного дыма.
— Девица пришлая, говорю же. Мне бы, дуре, сразу смекнуть, да где там. В Аптекарском приказе по сию пору в немилости?
— Знаешь ведь, они мне не указ.
— А нашел ли, кого сам искал?
— Нашел, да поздно.
Задумался, глядя мимо Полады, в курящийся дым.
У дочери Гордея были пухлые губы и ямочки на щеках, нос в веснушках да русые кудри — сразу видна кровь Стрижей. Воспоминания толкались в висок, и хотелось верить, что нашел, наконец, ту самую, и боязно было верить, ведь сколько надеялся прежде, а все обжигался. Вдруг, и теперь?..
 
Тряхнув головой, продолжил негромко:
— Помер Гордей, одна супруга с сыном да дочерью осталась. С них и взять нечего.
— Гляди, как бы другие не взяли.
Полада вновь затянулась, щурясь на идол Гаддаш. Грозди грудей истекали воском: внутрь головы идола воткнута замешанная на гаддашевом молоке свеча, когда воск собирается внизу — его соскребают и мешают с травами, режут на ломти и так подают на требищах. Кто вкусит гаддашева молока — к тому придут видения. Хорс не знал, верить ли, но видела Полада, как из небесной трещины спускается черный люден, и в одной руке у него блиставицы, а в другой — огненный глаз. Видит этим глазом все Тмутороканское княжество от моря до самых заповедных гор. Найдет однажды и Хорса, как бы ни скрывался он и как бы ни переезжал из городища в городище.
Хмыкнул, пригладил обеими ладонями гладкие волосы, привстал.
— Куда? — потянулась следом Полада.
— Пройдусь.
— По люду соскучился? Что тебе до них?
— Любопытно, — задумчиво ответил Хорс. — Давно наблюдаю, а все как впервые. Иной раз кажется, будто дикие да грубые, и зло берет, какие глупые вещи творят. Иной раз диву даешься, до чего сметливы и великодушны. Хочется помочь всем и каждому, и нет возможности помочь всем и каждому, потому как сам я не совершенен и нуждаюсь в помощи.
Осекся и умолк. Наклонившись, поцеловал Поладу в темя, и вышел в зал.
Там продолжалось веселье. Грохот стоял такой, что Хорс не сразу разобрал — топочут ли каблуки пьяных гостей, или Полада все же подалась следом. Визжали бабы. Хрипела соленая мужицкая ругань.
— Вот паскуда! — слышалось. — Ну, стой! Догоню — волосы повыдергаю!
Взметнулись пшеничные косы, веером — сарафан. Какая-то ушлая девица перепрыгнула через перила лестницы и грохнулась о стол. Гости отпрянули, девки завизжали, а посуда так и повалилась под ноги.
Хорс подоспел вовремя, поймав девицу под руки.
— Куда спешите, сударыня? Или гонится кто?
— Он! — взвизгнула девчушка, указав перстом на приближающегося мужика. Лицо у него заросшее, дикое, взгляд хищный, с желтизной. Такой действительно прирежет и не задумается.
— Отдай девку! — проревел. — Моя!
— Заплачено? Или позволение ее получено? — холодно поинтересовался Хорс, закрывая девчушку спиной.
— Не твоя печаль! Отдавай добычу или не сдобровать!
— Угрожать изволите, сударь? Так пожалуйте на честный поединок!
Мужик не ответил, замахнулся кулаком. Хорс завел глаза — в какой раз за последние дни ему хотят пустить кровь? Но медлить и здесь не стал. Подался навстречу задире, подскочил и одним точным ударом раскровянил ему нос. Мужик обеими руками схватился за лицо и утробно заревел — не то от боли, не то от неожиданности. Вокруг них сразу образовался круг — и девки, и мужики прянули к лестницам и стенам, чуя — будет драка.
— Осталось еще желание сударынь без их позволения домогаться? — осведомился Хорс. — Или все-таки решим спор как благородный люд?
В толпе одобрительно заулюлюкали.
Мужик отнял от лица окровавленную ладонь и ощерился, показав крупные, с одной стороны вымазанные кровью зубы.
— Честный поединок хочешь? — прохрипел он, блеснув зажелтевшими глазами. — Давай! Только с моей стороны нечестный будет!
И грянул оземь.
С треском на хребте разорвалась рубаха, в прореху густо набилась шерсть. Уши заострились, лицо вытянулась в дудку, превратившись в морду, и в пасти кинжалами прорезались волчьи клыки.
Бабы завизжали и прыснули кто куда, изо всех сил крича:
— Волкодлак в доме! Спасайся, кто может!
Оборотень прыгнул.
Не мешкая, Хорс выворотил стол. Волкодлак ударился о него грудью и припал на задние лапы. Сквозь носы разодранных сапог скребли о половицы загнутые звериные когти.
— Стреляй, стреляй! — вопил кто-то из мужиков.
Другой выхватил самострел и выстрелил — пули с хлопком засели в спутанной шерсти. Волкодлак взвился, полоснул когтистой лапой. Стрелявший схватился за живот, пытаясь удержать вывалившиеся кишки, но закатил глаза и кулем осел на пол.