Лета Триглава (СИ)
— Скоро ли? — прикрикнула Люта.
— Почти, — сквозь зубы процедил Хорс.
Держа плошку на сгибе культи, целой рукой перемешал жижу. Успеет ли до жертвоприношения? Надо успеть.
Аспид лязгал железными зубами, выворачиваясь из провала — воплощение железа и пара. Ни лап, ни ноздрей у него не было, пар — знал Хорс, — выходил из тысяч горловин, усеивающих металлические сегменты. Вот ударил пластинчатый хвост, и людены с визгом бросились прочь, прикрывая ладонями головы и кашляя от удушливого дыма.
— Помолимся теперь, — глухо проговорил Хорс.
— Кому?! — взвизгнула Люта. — Не видишь, ирод, что сейчас всю деревню попалит? Эй, там! — махнула Горану. — Тащите мальца, да поживее!
— Стойте! — Хорс двинулся наперерез. — Без молитвы Матери и силы не будет!
Его не слушали. Даньшу кулем волочили по земле, он не сопротивлялся, только стонал в забытьи, оставляя за собой кровавую дорожку. Василиса обмякла в руках закрывающегося платком Звяги. Не задохнулась бы!
Аспид раззявил пасть, дохнув парными клубами. Хорс прикрылся, Горан не успел. Волчком закрутился на месте, обваренный, попятился назад.
Хорс вырвал у него платок, не обращая внимания на гневные окрики Люты, уклонился от вил и толкнул в грудь Звягу. Тот Василису не отпустил, хищно оскалился, перехватывая вилы другой рукой. Поднырнув под его плечо, Хорс пронесся по краю воронки.
— Хват, давай!
Оморочень заплясал у раззявленной пасти. Аспид выхлестнул язык — широкий, похожий на желоб, на лету подхватил мешочек с кристаллами, втянул обратно. Звяга только рот разинул. Хорс ударил его по руке, выбивая вилы, перехватил здоровой рукою Василису.
— Теперь к Гаддаш лети! — приказал Хвату. — Передай: код два-ноль-семь!
Хват мигнул: «Принял!», и ввинтился в затянутое дымом небо.
Прижимая к лицу девушки платок, Хорс увильнул от колотящегося о землю хвоста, взвалил на плечо Даньшу и потащил обоих прочь. Скоро здесь станет жарко, так жарко, что прежние нападения Аспида покажутся детской шалостью!
Хорс чувствовал, как вибрирует под его ногами земля. Слышал людовы крики — то гневные, то полные боли. Ощущал затылком, спиной не проходящий жар, и бежал в дыму, будто в тумане, обратно к спасительному лесу, надеясь, что Гаддаш придет своевременно. Закашлялась приходящая в сознание Василиса.
— Пус… ти… — простонала, упирая в грудь Хорса кулак. — Предатель!
Взвыв, ящеркой вывернулись из его рук, упала на колени, кашляя и смаргивая крупные слезы.
— Уходить надо! — попытался образумить лекарь. — Дыма не наглотаешься, так Аспид сожрет!
— Пусть сожрет! — Василиса откатилась, поднялась на дрожащие ноги. Коса растрепалась, а зрачках полыхали гневные искры. — Ты Даньшу отдал… этим! И меня продал! А я ведь тебе в любви признавалась!
— Так нужно было! — огрызнулся Хорс. — Иначе они бы и меня, и тебя…
Земля поплыла, сбивая обоих с ног. Чудовищной силы пламя взревело, окрашивая алым горизонт. Обернувшись, Хорс видел, как над деревней выхлестывает сегментированный змеев хвост. Взвился — и грохнул оземь, придавленный бородавчатой лапой.
— Матушка! — с благоговением выдохнул Хорс. — Пришла!
Давя избы и люденов без разбора, из леса выступала Гаддаш. Ее груди тряслись, сочась темным молоком. Там, где падали капли, почва шла пузырями и трескалась.
Василиса простонала в прижатый к носу платок. Круглыми от ужаса глазами следила, как исполинская жаба сдавливает лапами змеиную голову. Из пасти Аспида рвался пар вперемешку с пузырящейся пеной. Пытаясь обвить тулово богини хвостом, змей бился в ее хвате — тщетно. Подняв Аспида над головой, Гаддаш перекрутила его и рванула на части. Треснули медные пластины. Пар повалил гуще, растекся над почвой ядовитым белесым туманом. Отбросив располовиненного змея, Гаддаш смела хвостом останки в воронкообразную яму и, приоткрыв усаженную иглами пасть, издала тоскливый трубный рев. Хорс склонил голову.
— Благодарю, Галина Даниловна, — пробормотал под нос. — Второй раз на помощь приходишь, должником буду.
Крякнув, поудобнее расположил на плече Даньшу, подал здоровую шуйцу Василисе.
— Идем! Живее! После объясню!
Дрожа, она подчинилась.
Уходили, не оглядываясь, но спиной Хорс хорошо ощущал, как горела и плавилась деревня. В спину доносился рев победившей богини и предсмертные крики обожженного люда.
Глава 24. Дела давно минувших дней
Испив густого брусничного отвара Василиса успокоилась и уснула. Хорс понимал, что на такой диете девушка долго не продержится. И без того — бледная и худая, в чем душа держится, а все туда же, гоношится. Долго не могла поверить, что Хорс обманом выкупил ее жизнь за плошку людовой соли и обещания награды. Поверив, снова плакала, просила помочь Даньше, и Хорс обещал, что поможет. Пока Василиса спала, обработал парню раны, перевязал, как мог, подолом да рукавами собственной рубахи. До городища надобно добраться, и как можно скорее — будет там и кров, и пища. Хват помог натаскать лапника, соорудив какой-никакой шатер. И то ладно — шла креса, не задерживаясь, ладья-месяц исправно плыла по небесным рельсам, невидимым простому глазу, только позванивали цепочки, да наливался теплым хмелем воздух. Одно худо: по следу могли идти соколы-огнеборцы, а то и богатырши-полуденницы, чьи плети да серпы в умелых руках были страшнее пищалей. А еще разгневанная Гаддаш то и дело сотрясала землю, ворочаясь в болотных хлябях и насылая дурные сны.
Василису у костра разморило, коса растрепалась — в нее набилась хвоя да трава. Хорс всю ночь просидел рядом, вслушиваясь в ауканья навок и тонкий плач игошей. Думал. Думки бродили странные, болезненные. Не ведал раньше, что может душа болеть, а теперь только глянешь на Василису — внутри так все и обмирает, но нет-нет, а приходили на ум слова Гаддаш: «Зачем обнадежил?»
Надежда — она ведь тоже бедой может обернуться. Видно, и впрямь прожил он среди люда достаточно долго, что и сам почти человеком сделался. Почти…
Сцепив зубы, возвращался к работе, вымарывая дурные помыслы.
Под утро сдал пост Хвату, а сам спустился к сожженной деревне, от которой сейчас остался котлован да обугленные стены. На кости старался не глядеть — смертей повидал довольно. Другое искал. В сюртук, связанный рукавами на манер мешка, собирал уцелевшие железные детали, трубки да сегменты — остатки Железного Аспида. Вот, чего не хватало ему в прежнем доме. Этого, да еще людовой соли. Из каждого найденного трупа попытался выцедить хоть щепоть, а что добыл — ссыпал в искореженную железную плошку. На первое время хватит.
Вернувшись, Хорс то так, то этак прилаживал железки одну к другой, скручивал проволочкой, гибким ивняком, оттирал копченые стеклышки. Работа шла медленно, и Хорс, помогая себе, как делали прежде люди, напевал старинную колыбельную.
— Откуда знаешь ее? — донесся сонный Василисин голос.
Она привстала с лапника, с опасением вглядываясь в сооружение из железа и стекла.
— Песню, моя люба? — отозвался Хорс. — Слыхал когда-то, очень давно, а когда и не упомню уже, да вот — на память пришла.
— Мне ее напевала матушка, — прошептала Василиса. — А той — ее матушка. И моя прабабка, и пра-, пра…
Свесила голову, оттирая щеки — верно, от слез. Хорс придвинулся ближе, поднес остатки отвара. Приняв плошку, Василиса приникла к его плечу и какое-то время сидела, вздрагивая. После вернула отвар Хорсу.
— Не нужно, — улыбнулся тот. — Сыт я.
— Как же сыт, когда и вчера не ел ничего! — буркнула Василиса. — Что Даньша?
— Спит пока, сердечный.
Она подползла к парню, погладила по щеке и по-сестрински поцеловала во взмокший лоб. Хорс улыбался в усы, поглядывая на Василису.
— Озябла, птичка? Иди, согрею.
— Как озябнуть, когда вокруг так и полыхало! — Василиса поежилась и вернулась на лапник. — Но с тобой и верно, уютнее. Вот бы, как Даньша поправится, уйти далеко-далеко. За реку Смородину, за тридевятые земли, где никто нас не ищет и не знает. Уйдем, Яков?