"Мистер Рипли" + Отдельные детективы и триллеры. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)
– У вас есть “Посол” Генри Джеймса? – спросил Том в библиотеке первого класса. Книги на полке не оказалось.
– К сожалению, нет, сэр, – сказал дежурный офицер.
Том был разочарован. Именно про эту книгу спрашивал мистер Гринлиф. Том счел своим долгом ее прочесть. Он пошел в библиотеку второго класса и нашел-таки книгу, но, когда ее стали записывать и он назвал номер каюты, служащий извинился и сказал, что пассажиры первого класса не имеют права брать книги в библиотеке второго. Том с самого начала боялся, что так и будет. Он послушно поставил книгу на место, а ведь мог с легкостью, ну просто с невероятной легкостью подойти близко к полке и незаметно сунуть книгу под куртку.
По утрам он прогуливался по палубе, несколько раз обходил судно кругом, да так медленно, что другие пассажиры, пыхтя совершавшие свой утренний моцион, пока он успевал обернуться один раз, обгоняли его дважды или трижды. После прогулки усаживался в шезлонг на палубе, выпивал бульон и погружался в мысли о собственной судьбе. После ленча блаженствовал в своей каюте, наслаждаясь уединением, комфортом и ничегонеделанием. Иногда сидел в почтовом салоне и на фирменной почтовой бумаге с грифом теплохода писал письма Марку Праймипджеру, Клио, Гринлифам. Письмо Гринлифам начиналось с учтивого приветствия и выражения благодарности за корзину с фруктами и комфортабельные условия путешествия. Он развлекался тем, что добавлял датированный более поздним числом и основанный на чистейшей фантазии абзац о том, как он разыскал Дикки и живет вместе с ним в его доме в Монджибелло, как медленно, но неуклонно и успешно продвигается к цели, убеждая Дикки вернуться домой, как они плавают, удят рыбу, посещают кафе. Том увлекался, исписывал страницу за страницей. Зная, что это письмо все равно не отправит, писал о том, что Мардж не интересует Дикки как женщина (далее следовала подробная характеристика Мардж), так что, вопреки предположениям мистера Гринлифа, Дикки остается в Европе не из-за нее, и так далее и так далее. Он фантазировал до тех пор, пока весь стол не покрылся исписанными листками и не прозвучал первый звонок, приглашающий на обед.
В другой раз он написал вежливое послание тете Дотти.
“Дорогая тетушка!
(Он очень редко называл ее так в письмах и никогда – при личном общении.)
Как ты видишь по грифу на почтовой бумаге, я нахожусь сейчас в открытом море. Я получил неожиданное деловое предложение, о котором пока не могу рассказать. Мне пришлось отбыть внезапно, так что я не имел возможности заехать к тебе в Бостон, о чем очень сожалею, ведь отсутствовать я буду много месяцев, а может быть, и лет.
Пишу, чтобы ты не беспокоилась, а также чтобы не посылала мне больше чеков, за которые я тебе очень благодарен. Большое спасибо за последний, который я получил примерно с месяц назад. Думаю, что с тех пор ты мне уже ничего не посылала. Я чувствую себя хорошо и очень счастлив.
Любящий тебя Том”.
Желать здоровья ей излишне, и без того здорова как бык. Том добавил:
“P.S. Я сам еще не знаю, какой у меня будет адрес, поэтому не даю его тебе”.
От этих слов сразу поднялось настроение: они решительно отрезали его от тетки. Теперь уже не нужно сообщать ей, где он живет. Конец его фальшивым выражениям любви, хитрым сравнениям между ним и его отцом, пустячным чекам на странные суммы в шесть долларов и сорок восемь центов или двенадцать долларов девяносто пять центов, как будто у нее осталось немного денег после оплаты последнего счета или похода по магазинам и она швырнула ему их, точно объедки. Как подумаешь, сколько могла бы присылать тетя Дотти, при ее-то доходах, эти чеки кажутся просто оскорблением. Тетя Дотти утверждала, будто его воспитание ей стоило больше денег, чем принесла страховка за жизнь его отца. Возможно, так оно и было, но зачем все время этим попрекать? Да и кто попрекает ребенка такими вещами? Множество тетушек и даже вообще посторонних растят ребят задаром и еще получают от этого удовольствие.
Написав тете Дотти, Том вышел на палубу и для разрядки стал мерить ее большими шагами. Когда писал тетке, его всегда охватывала ярость. Необходимость быть с ней любезным вызывала в нем негодование и обиду. Но до сих пор он всегда старался, чтобы она знала его адрес, потому что нуждался в ее пустячных чеках. Пришлось написать ей два десятка писем, сообщая свои новые адреса. Но теперь ее деньги не нужны. Он отныне от нее не зависит и не будет зависеть никогда.
Внезапно вспомнился один летний день. Ему было лет двенадцать, они ездили по стране с тетей Дотти и ее подругой, и где-то их машина попала в пробку. День был жаркий, и тетя Дотти послала его на бензоколонку набрать в термос воды со льдом. Но тут вдруг пробка стала рассасываться. Он помнил, как бежал бегом, окруженный огромными, медленно ползущими автомобилями. Дверца тетиной машины была все время почти рядом, но дотянуться до нее он никак не мог, потому что тетка не желала хоть немного замедлить ход, подождать хоть минуту и все время вопила из окна: “Ну давай же, что ты ползешь, как улитка!” Когда он наконец догнал машину и забрался в нее, заливаясь слезами бессильной ярости, она весело сказала, обращаясь к подруге: “Маменькин сынок! Маменькин сынок до мозга костей. В точности как его папаша”. При подобном обращении удивительно, что он вырос хоть таким, какой есть, могло быть и похуже. Интересно, почему тетя Дотти считала его отца маменькиным сынком? Могла ли она привести хоть одно доказательство? Такого никогда не было.
Лежа в шезлонге на палубе, черпая моральную силу в роскоши окружающей обстановки, а физическую – в изобилии вкусно приготовленной пищи, Том пытался объективно оценить свою прошлую жизнь. Нельзя отрицать, что последние четыре года он по большей части растратил впустую. Ряд случайных работ, долгие перерывы между ними, когда работы вовсе не было, и полное отсутствие денег так пугали и так расшатывали его моральные устои, что он связывался с жалкими и глупыми людьми, лишь бы не чувствовать себя одиноким и еще потому, что они могли хоть ненадолго чем-то его выручить, как, например, Марк Прайминджер. Гордиться было нечем, а ведь он приехал в Нью-Йорк с надеждой на большое будущее. Хотел стать актером, он в свои двадцать лет совершенно не представлял себе, как это трудно. У него не было подготовки, да и таланта тоже. Он-то думал, что талант есть, стоит лишь показать какому-либо продюсеру самим придуманные представления – пародии, своеобразный “театр одного актера”, например, как миссис Рузвельт делает запись в своем дневнике после посещения клиники для незамужних матерей, и дело в шляпе. Но первые же три провала убили всякое мужество и надежду. Денег на черный день припасено не было, и он нанялся на пароход, возивший бананы, что по крайней мере дало возможность на время уехать из Нью-Йорка. А то он опасался, что тетя Дотти обратится в полицию с просьбой разыскать его в Нью-Йорке, хотя он в Бостоне ничего не натворил, просто сбежал, чтобы пойти в жизнь своим путем, как сделали до него миллионы молодых людей.
Его главной ошибкой, думал он, было то, что у него слишком легко опускались руки. Вот как, например, когда он работал в бухгалтерии магазина. Из этого могло бы что-то выйти, кабы не обескураживала медленность продвижения по служебной лестнице. В какой-то мере за недостаток упорства в достижении цели он винил тетю Дотти, которая никогда не верила в него, чем бы он ни занимался. Взять хоть бы сортировку газет, которой он подрабатывал в тринадцать лет. Он тогда получил от газеты медаль “За обходительность, добросовестный труд и надежность”. Вспоминать себя тогдашнего было все равно что смотреть на другого, совсем постороннего мальчишку: тощего бедолагу с вечным насморком, который, однако же, сумел завоевать медаль “За обходительность, добросовестный труд и надежность”. Когда у него случался насморк, тетя Дотти особенно сильно его ненавидела. Вытирала ему нос так свирепо, что чуть не отрывала напрочь.