"Мистер Рипли" + Отдельные детективы и триллеры. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)
Пока он переодевался, на ум пришла блестящая идея: надо завести конверт с надписью “Вскрыть тогда-то и тогда-то” (через несколько месяцев). Внутри будет подписанное Дикки завещание: в нем он откажет Тому все свои деньги и свой ежемесячный доход. Это была гениальная идея.
Глава 23
“Венеция 28 февраля 19…
Дорогой мистер Гринлиф!
Я подумал, что при сложившихся обстоятельствах Вы не поймете превратно, если я напишу Вам и сообщу все, что знаю о Ричарде. Я, по-видимому, один из последних, кто его видел.
Я видел его в Риме примерно второго февраля в гостинице “Англия”. Как Вы знаете, к тому времени прошло всего два или три дня после гибели Фредди Майлза. Дикки был расстроен и нервничал. Он сказал, что, как только полиция закончит допрашивать его в связи с гибелью Фредди, он уедет в Палермо. Он, казалось, прямо-таки рвался прочь из Рима, что вполне понятно. И это все на фоне подавленности, которая огорчила меня больше, нежели бросающееся в глаза нервное возбуждение. О нем-то я хотел Вам сообщить. У меня появилось чувство, будто он попытается сделать нечто ужасное. Возможно, сделает что-то с собой. Я знал также, что он не хочет снова встречаться со своей приятельницей Мардж и, если она приедет из Монджибелло в Рим повидаться с ним в связи с делом об убийстве Майлза, будет избегать ее. Я постарался убедить его встретиться с ней. Не знаю, виделись ли они. Мардж оказывает на людей успокаивающее воздействие. Возможно, Вы знаете об этом.
Я пытаюсь объяснить Вам, почему я думаю, что Ричард мог покончить с собой. Сейчас, когда я пишу это письмо, его еще не нашли. Надеюсь, и даже уверен, что к тому времени, когда Вы получите мое письмо, уже найдут. Я, разумеется, не сомневаюсь, что Дикки ни прямо, ни косвенно не имеет никакого отношения к гибели Фредди, но думаю, что вызванное ею потрясение, а также последующие допросы способствовали нарушению его душевного равновесия. Сожалею, что приходится писать Вам столь удручающее послание. Возможно, все это окажется вовсе не нужным и Дикки (что опять же вполне понятно, учитывая его характер) просто скрывается, переживая неприятности. Но время идет, и я все больше беспокоюсь. Я счел своим долгом написать Вам просто для того, чтобы Вы знали…”
“Мюнхен 3 марта 19…
Дорогой Том!
Спасибо тебе за письмо. Очень мило с твоей стороны. Я ответила на вопросы полиции письменно, и к тому же один полицейский приезжал сюда, чтобы увидеться со мною. В Венецию я не приеду, но за приглашение спасибо. Послезавтpa уезжаю в Рим встречать отца Дикки, он прилетает сюда. Да, я с тобой согласна, ты правильно сделал, что написал ему.
Я так расстроена всем этим, что свалилась с чем-то вроде мальтийской лихорадки, а может быть, подействовало то, что немцы называют “фен”, с примесью какого-то вируса. В буквальном смысле не могла встать с постели четыре дня, иначе была бы уже в Риме. Так что извини, пожалуйста, за это бессвязное и, возможно, глупое письмо, которым я столь недостойно отвечаю на твое премилое. Но что я хочу подчеркнуть, так это свое решительное несогласие с твоей мыслью, будто Дикки покончил с собой. Не тот он человек, хотя я знаю все, что ты можешь возразить: мол, люди никогда не ведут себя так, как от них ожидают, и т.д. Нет, что касается Дикки – что угодно, только не самоубийство. Его убили в каком-нибудь глухом закоулка Неаполя… или даже Рима, потому что ведь никто не знает, поехал ли он после Сицилии в Рим или нет. А может быть, ему осточертело, что к нему все время пристают, он ведь не терпит никаких обязанностей и сейчас прячется. Думаю, все дело в этом.
Я рада, что, по-твоему, история с подлогами – просто ошибка. В смысле – ошибка работников банка. Я тоже так считаю. Дикки очень изменился с ноября, вполне мог измениться и его почерк. Будем надеяться, что к тому времени, когда ты получишь это письмо, что-либо уже прояснится. Я получила телеграмму от мистера Гринлифа, он приезжает в Рим, так что я должна беречь все силы для этого.
Приятно было наконец узнать твой адрес. Еще раз спасибо за письмо, за советы и приглашение.
С наилучшими пожеланиями
Мардж.
P.S. Я еще не сообщила добрую для меня весть. Удалось заинтересовать моей книгой одного издателя. Он говорит, что не может заключить со мной договор, пока не увидит всю работу целиком, но, в общем, есть реальная перспектива. Теперь только б закончить эту проклятую книгу!
М.”.
Очевидно, она решила наладить с ним отношения. Возможно, в полиции тоже о нем говорит теперь в совсем другом тоне.
Исчезновение Дикки сильно взволновало итальянскую прессу. Мардж или кто-то другой снабдили репортеров фотографиями. В “Эпоке” были снимки Дикки на яхте в Монджибелло, в “Оджи” – Дикки на пляже в Монджибелло и Дикки на террасе у Джордже, а также снимок Дикки с Мардж – “приятельницей как исчезнувшего Дикки, так и убитого Фредди”. Оба улыбаются, обнимая друг друга за плечи. Был даже снимок Герберта Гринлифа-старшего, типичный портрет бизнесмена. В свое время адрес Мардж в Мюнхене Том узнал тоже из газеты. Последние две недели в “Оджи” печаталась с продолжением биография Дикки, где его школьные годы описывались как мятежные, а светская жизнь в Америке и бегство в Европу ради занятий искусством расцвечивались такими яркими красками, что он выступал как нечто среднее между Эрролом Флинном и Полем Гогеном. Иллюстрированные еженедельники постоянно публиковали последние сообщения из полиции, которые фактически сводились к нулю, хотя были перегружены самыми разнообразными теоретическими выкладками, какие только угодно было состряпать автору к данному номеру. Излюбленной версией было – что Дикки убежал с другой девушкой, возможно, она-то и подписывала чеки, и развлекается инкогнито где-нибудь на Таити, или в Южной Америке, или в Мексике. Полиция по-прежнему прочесывает и Рим, и Неаполь, и Париж. Вот и все факты. Никаких следов, ведущих к убийце Фредди Майлза, и ни слова о том, что кто-то видел, как Дикки Гринлиф тащил Фредди Майлза, или, наоборот, может, Фредди тащил Дикки? Том удивлялся, почему полиция скрывает этот факт от газет. Том с удовольствием прочитал о себе как о “верпом друге” без вести пропавшего Дикки Гринлифа, который по собственному почину сообщил все, что знал, о характере и привычках Дикки и так же недоумевает по поводу его исчезновения, как и все остальные. “Синьор Рипли, один из молодых состоятельных американских гостей в Италии, – писала “Оджи”, – в настоящее время живет в Венеции, во дворце с видом на Пьяцца Сан-Марко”. Это понравилось Тому больше всего. Он вырезал эту рекламу.
Тому и в голову не приходило называть свое жилище дворцом, но, конечно, это было то, что итальянцы называют “палаццо”, то есть дворец: двухэтажный дом восемнадцатого века. Парадный подъезд выходил на Большой канал, и подъехать к нему можно было только на гондоле; широкая каменная лестница спускалась прямо в воду, а двустворчатая железная дверь открывалась двадцатисантиметровым ключом. Кроме того, за железной была еще и обычная дверь, также открывающаяся ключом. За исключением тех случаев, когда Том хотел покрасоваться перед гостями, привезя их к себе на гондоле, он обычно пользовался менее парадными задними воротами, выходящими на Виа Сан-Спиридионе. Задние ворота, тоже высотой больше четырех метров – вровень с окружавшей дом каменной стеной, – вели в сад, немного запущенный, но все еще пышный, цветущий. Гордостью этого сада были две искривленные оливы и купальня для птиц в форме античной статуи: голый мальчик с широкой плоской чашей в руке. Это был сад, как раз подходящий для венецианского дворца. Немного запущенный, нуждающийся в кое-каком обновлении, которого так и не дождется. Но все равно сияющий вечной красотой, потому что таким прекрасным его создали более двух веков назад. Внутри дом выглядел в точности таким, каким, по мнению Тома, должен выглядеть дом интеллигентного холостяка, во всяком случае в Венеции. Внизу, от парадного фойе до каждой комнаты, мраморный пол в черно-белую шахматную клетку, наверху пол бело-розового мрамора. Обстановка, похожая скорее не на мебель, а на материальное воплощение ренессансной музыки, исполняемой на гобоях, старинных флейтах и виолах “да гамба”. От прислуги – это были Анна и Уго, молодая итальянская пара, до него служившая у постоянно живущего в Венеции американца: они знали и “Кровавую Мэри”, и creme de menthe frappe [41] – Том требовал наведения глянца на резные поверхности шкафчиков, сундуков и стульев, пока в них не начнут вспыхивать тусклые огоньки, перемещающиеся вслед за изменением точки зрения, так что мебель казалась живой. Современность ощущалась только в ванной. В спальне стояла огромная, поперек себя шире, кровать. Том украсил спальню комплектом открыток с видами Неаполя начиная с 1540-го и примерно до 1880 года, эту серию он раскопал в антикварной лавке. Он украшал свой дом больше педели, только этим и занимался. Он больше не сомневался в безошибочности своего вкуса, в Риме такой уверенности еще не ощущал, да и в оформлении той квартиры не было и намека на утонченный вкус. Теперь Том был уверен в себе во всех отношениях.