Скандинавский король (ЛП)

— 430 лет до нашей эры, — говорит Майя, насвистывая. — Это 2400 лет.
— Ого, — говорит Клара. — Неудивительно, что она так выглядит.
На самом деле, ваза в замечательном состоянии. Я просто… Я не понимаю, почему он отдал её мне. Это история. Это что-то большее, более дорогое, более важное, чем что-либо в моей жизни. Этому даже не место в моей жизни. Я выросла в хижине в глубинке.
Мои руки начинают дрожать, поэтому я ставлю вазу на пол и поднимаю на него глаза. — Аксель. Спасибо тебе, но… я не могу это оставить. Это должно быть в музее.
Он качает головой. — Это не так. Это принадлежит тебе.
— Это слишком много.
— Она твоя. Я пошёл в аукционный дом специально, чтобы купить её для тебя. Я знаю твою любовь к истории и Древней Греции.
— Я не могу принять её.
— Но ты примешь.
Тем временем, взгляды всех остальных метались туда-сюда между нами, словно они следят за теннисным матчем.
— Аксель…
— Она твоя, — говорит он категорично. — Просто скажи мне, что она тебе нравится.
Мои глаза расширяются. — Нравится? Это самая красивая вещь, которую я когда-либо видела. Это… всё.
Он выглядит облегчённым, его брови разглаживаются, рот искривляется в улыбке.
— Хорошо. Тогда ты оставишь её себе. Это приказ.
— Но.
— Никаких “но”, - говорит он, махнув рукой. — Это замечательный исторический экспонат, но в мире культурных артефактов он стоит гроши. Теперь он принадлежит Авроре Джеймс и никому другому. Я знаю, что ты — лучший человек, который сможет обеспечить его сохранность.
— Да, ты богиня, — говорит Клара. — Ты должна хранить его.
Я смотрю на всех, подняв подбородок, пытаясь удержать слезы от прилива к глазам. Я глубоко вдыхаю через нос, чувствуя, как он горит, затем мне удаётся улыбнуться. Я не могу поверить, что он сделал это для меня.
Зачем он это сделал?
Конечно, теперь мой подарок Акселю выглядит убого по сравнению с вазой, которая была сделана ещё до появления Иисуса. Он же чёртов король, у него есть всё, что он только может пожелать или купить. Поэтому я заставила Майю покопаться в старых фотографиях и найти фотографию, где он позирует рядом со своим разбитым раллийным автомобилем Datsun, последним раллийным автомобилем, который он когда-либо водил. Затем я наложила на неё надпись: "Почему я занялся парусным спортом", увеличила её, распечатала и вставила в профессиональную рамку. Я подумала, что он сможет повесить её в своём кабинете.
Но даже если это не древняя реликвия, я, по крайней мере, заставила его рассмеяться, когда он увидел фотографию. И, честно говоря, рассмешить Акселя, увидеть его широкую улыбку, морщинки в уголках глаз — это так же значимо, как и ваза, и так же редко.
После того как с подарками покончено, мы не обращаем внимания на беспорядок выброшенных обёрточных бумаг и играем в другую традицию — каждый зажигает свечу и вешает её на ёлку в специальном держателе. Эта игра должна называться «Пожарная опасность», но смысл её в том, чтобы не спать и посмотреть, чья свеча догорит последней.
Майя первой прекращает игру и уходит в свою комнату. Потом девочки засыпают, свернувшись калачиком со своими новыми плюшевыми игрушками у подножия ёлки.
— Я отнесу их в кровать, — говорю я, собираясь подняться на ноги и разбудить их.
— Нет, не нужно, — приказывает Аксель. — Ты сейчас не на работе.
— Я всё равно иду спать, — устало говорит Стелла, вставая. — Вы оба оставайтесь. Только следите, чтобы дворец не сгорел.
Она поднимает Аню и Клару, которые прощаются с нами с сонными глазами, затем она берет на руки спящую Фрею, и они выходят из комнаты.
И тут же я осознаю, что мы с Акселем одни. Даже обильные порции сладкого сидра и вина, которые я пила всю ночь, не могут умерить нервы, которые начинают плясать внутри меня, как провод под напряжением на земле. Я с болью осознаю, что в последний раз я была с ним наедине в этой самой комнате, и тогда всё пошло наперекосяк.
— Как тебе понравилось твоё первое датское Рождество? — спрашивает он беззаботно. Он откидывается в кресле, бокал с бренди болтается в его пальцах. Половина его лица освещена камином, пламя пляшет в его глазах, подчёркивая высокие скулы и впадины под ними. Я уже однажды ощущала эти скулы под кончиками пальцев.
 
— Лучше, чем австралийское, — говорю я ему, быстро улыбаясь.
— Ах да. Я уверен, что поедание креветок на барбекю и поездки на пляж делают Рождество тухлым.
Я закатываю на него глаза. — Никто не говорит “креветки на барбекю”.
— Я слышал, как ты говорила несколько странных вещей, — размышляет он. — Однажды ты сказала, что площадь перед домом — “choc a bloc” (пер. авст. — забита), когда там много народу. А Клару ты назвала “bludger” (пер. авст. — бездельницей), да? Когда она однажды утром не встала с постели? А в другой раз ты сказала, что я ношу “daks” (пер. авст. — штаны), когда я ходил в спортзал в спортивных штанах. Мне пришлось всё гуглить, чтобы понять это.
— Добро пожаловать в мой мир, — говорю я со смехом. — Я всё ещё пытаюсь понять каждое второе слово, произнесённое здесь. Бог знает, на что я соглашаюсь половину времени.
— Хммм, — задумчиво говорит он между глотками своего напитка. — Если бы я знал это, я бы больше говорил по-датски. Посмотрим, на что бы ты согласилась.
От этого комментария у меня в животе сгорают бабочки. В нем сейчас есть что-то дразнящее и лёгкое. Осмелюсь сказать, что это сексуальный намёк.
Я поднимаю на него бровь. — У тебя ужасно хорошее настроение.
— А почему бы и нет?
Я пожимаю плечами. — Не знаю. Потому что Рождество иногда бывает депрессивным, а ты никогда не бываешь в хорошем настроении.
— Ты такого высокого мнения обо мне, даже после этого подарка.
Я пожевал губу, пытаясь подобрать нужные слова. — Тебе действительно не следовало дарить его мне.
— Почему?
— Я не… Я не заслуживаю этого.
Его брови сходятся вместе, и он наклоняется вперёд в своём кресле, чтобы посмотреть на меня поближе. — Почему ты вообще в это веришь?
Я пожимаю плечами. Потому что это правда. Я стараюсь не зацикливаться на этом, но это правда.
— Аврора, — говорит он, его голос такой низкий и бархатистый, что я чувствую его под кожей, — ты заслуживаешь эту вазу и даже больше. Ты даже не представляешь, что ты сделала для этой семьи. Совсем не представляешь.
Ещё одно пожатие плечами. — Я делаю то, что сделала бы любая няня.
— Даже близко нет. Ты даже не делаешь того, что делают некоторые матери. Ты всегда делаешь для них больше и больше. Более того, ты позволяешь им быть такими, какими они должны быть, не пытаясь сдерживать их, не загоняя их в рамки. У них никогда не было этого раньше, и это то, чего я всегда хотел для них. Это то, чего у меня не было в детстве. У тебя такое большое, бьющееся сердце, ты любишь их, и они это чувствуют. Ты даже не представляешь, насколько это бесценно. Это стоит больше, чем ваза. Это стоит больше, чем я когда-либо смогу тебе дать.
Я смотрю на него, теряясь в его глазах, в его словах. Он даже не подозревает, что ошибается. Что есть нечто большее, что он может дать мне.
Его сердце. Он может отдать мне своё сердце.
Я никогда не хотела ничего большего.
Но, конечно, я не могу этого сказать, поэтому я ничего не говорю. Я сжимаю губы и держу все эти тайные желания, страхи и стремления взаперти.
Чёрт возьми.
Кажется, я влюбилась в своего босса.
В короля.
И я ничего не могу сделать, чтобы остановить это.
— Ты в порядке? — спрашивает он меня.
Я моргаю, пытаясь очистить голову, чтобы в другой раз справиться с этим осознанием, этим ударом.
Что я люблю его.
— Я в порядке, — тихо говорю я, избегая его испытующего взгляда, игнорируя беспокойство в его богатом голосе. — Я просто устала. Думаю, я пойду спать.
Я поднимаюсь на ноги как раз в тот момент, когда он встаёт на ноги и протягивает руку, беря меня за плечо.