До тошноты (ЛП)

Эмили не видела ничего из этого, ни людей, ни бетона, ожидающих, чтобы заключить ее в объятия и раздавить ее тело на кусочки и желе. Когда она падала, адское пламя разверзлось под ней, взрыв тепла высушил ее слезы, когда она стремительно бросилась к своему отцу, Рикки и Лэйле, которые раскрыли объятия, чтобы принять ее. Свидетели сообщили, что незадолго до того, как женщина ударилась о землю, ее тело разлетелось в радиусе десяти футов, она, казалось, улыбалась с распростертыми руками, словно в объятиях.
* * *
Стью Свенсон не мог уснуть. Он всю ночь ворочался в постели, обеспокоенный новостями, которые получил накануне. Хотя они во многом были конкурентами, оба управляли небольшими издательствами ужасов - Стью познакомился с Эмили много лет назад на конференции - и они быстро подружились. Известие о ее смерти, которая все еще расследуется как самоубийство, довольно сильно поразило его. Он отказался от сна и натянул штаны, надев тапочки, чтобы выйти на улицу.
Прибой во Флориде был неописуемо прекрасен на рассвете, и он надеялся, что это поможет подавить горе в его сердце. Налив чашку кофе, он открыл сетчатую дверь и вышел наружу, споткнувшись обо что-то на выходе. Рядом с его дверью лежала потрепанная коробка, покрытая массивными петлями упаковочной ленты.
- Что за черт?
Он поднял еe, прочитав неровную надпись сверху. Обратного адреса нет, только имя и адрес в Нью-Йорке. Как, черт возьми, ты сюда попалa? Для доставки почты было еще слишком рано, да и на коробке не было никаких почтовых пометок. Должно быть, кто-то доставил коробку вручную. Стью поставил чашку на стол и сел на качели на веранде, сосредоточенно нахмурив брови.
- Доминик Беттанкур. Откуда я знаю это имя?
Перевод: Zanahorras
 "ПОКЛОННИК СЕСТРЫ ЭЛИС" 
Плюх!
Элис наклонилась вперед на унитазе. Ее внимание привлекло белое шевеление, и она посмотрела вниз, на промежность своих трусиков, спущенных до колен. Пухлый белый червяк, прилип к хлопку, его безглазая передняя часть рыскала в воздухе в поисках пищи.
О, Боже! О, Боже мой! Это личинка!
Элис упала на колени и повернулась лицом к унитазу, желчь обожгла ей горло, когда она наклонилась к унитазу, чтобы ее вырвало. Она откинулась назад и в последний момент попыталась сдержаться, но рвота забрызгала ее платье и чистый пол в ванной. Зажав рот рукой, она подавила рыдание и боролась с новой волной тошноты, ее глаза выпучились на бледном лице. Холодный пот выступил у нее между лопаток, и она начала дрожать.
Я умираю и никому не могу сказать!
Она закрыла глаза и помолилась, чтобы все это прошло. Она снова открыла их, заглянула в чашу и отпрянула при виде этого. Десятки личинок плавали среди ее частично переваренного обеда, но они не выходили у нее изо рта.
Полоса боли сжалась вокруг ее живота, и она непроизвольно издала: Ооо! Начались роды.
Элис неуверенно проползла по кафелю в свою спальню и прижалась лицом к плюшевому ковру, когда началась очередная жестокая схватка. Она без раздумий сбросила свои мерзкие трусики. Когда боль ослабла, она почувствовала несильный удар, вызвавший у нее необъяснимую панику.
Она не хотела этой беременности, была настолько напугана обстоятельствами зачатия, что никому не говорила об этом последние девять месяцев, втайне надеясь, что у нее случится выкидыш. Она даже пыталась сама сделать аборт с помощью трав и лекарств, но безуспешно. По мере того, как беременность прогрессировала, когда она становилась больше и чувствовала шевеление младенца в ее утробе, Элис почувствовала, что у нее формируется привязанность. Она почувствовала, как в ней проснулась материнская любовь, заставившая ее отказаться от попытки прервать беременность. Теперь она боялась за ребенка. Что, если ребенок не выживет? Что, если она его повредила? Она знала, что этот ребенок не был естественным, но это не имело значения. Она любила его. Чем бы он ни оказался, она будет заботиться о нем и любить его, как подобает матери. Никто не отнимет это у нее. Никто. Она убьет ради своего ребенка, голыми руками, если потребуется.
 
Ее ребенок выживет.
Элис забралась по одеялу на кровать, где откинулась на подушки и схватилась за свой вздувшийся живот. Боли начались быстро и сильно, и она пыталась дышать неглубоко, как она читала в книгах по родовспоможению, но было трудно не задыхаться.
Она неуклюже сняла платье и прижала руки к своему раздутому животу. Пятнистые, темные пятна, которые появились несколько месяцев назад, теперь превратились в ужасно измятую массу пурпурно-черной плоти, тугую, блестящую и почему-то гнилостно выглядящую, как труп недельной давности.
Ее схватки стали безжалостными.
У Элис с тревожным хлопком отошли воды, и между ее бедер хлынула дурно пахнущая амниотическая жидкость; ее белые простыни теперь были грязно-серого цвета использованной воды для мытья полов. В лучах послеполуденного солнца она увидела отблеск темных сгустков крови и склизкой зеленой слизи, скопившейся на простынях. Она закричала от очередной судороги, откинув голову назад и зажмурив глаза.
С закрытыми глазами в полутрансе родов Элис вспомнила ночь девятимесячной давности. Какой бы болезненной она ни была, всякий раз, когда она была подавлена, она искала утешения в той ночи.
* * *
Элис получила прозвище "Сестра Элис" десятилетиями ранее, в колледже, будучи последней девственницей в своем общежитии. Студентки делали ставки на то, когда она может сдаться, большинство из них ставили свои деньги на то, что никогда - пари, которое они бы выиграли.
В сорок пять лет она была стереотипной неряшливой библиотекаршей. Несмотря на свои мышиные черты, она довела до совершенства суровое выражение лица, которое одним взглядом заставляло замолчать самую шумную компанию подростков. Ее работа была ее жизнью. Каждую ночь она возвращалась домой, в коттедж старой девы, расположенный на окраине города. Маленькая и аккуратная, она украсила его салфетками почти на каждой поверхности и водила компанию с шестью кошками. У нее не было других друзей и ничего, что мешало бы вести светскую жизнь. Ее единственной живой семьей была Шейла, младшая сестра, счастливо вышедшая замуж, имеющая троих детей и живущая на другом конце страны, в Нью-Гэмпшире.
Находясь на пороге менопаузы, Элис давным-давно отказалась от возможности завести собственную семью, чего она всегда отчаянно хотела. Теперь она была довольна своим одиночеством и своей простой жизнью. Ее даже не беспокоило, что ее романтической жизни не существовало. У нее не было настоящего свидания со времен колледжа, и даже тогда капитан шахматного клуба быстро порвал с ней, обвинив ее в том, что она фригидна и скучна. Отсутствие у нее перспектив было темой, о которой Шейла не переставала твердить в их телефонных разговорах раз в два месяца.
Телефонные звонки всегда были одинаковыми. В течение первых получаса Шейла рассказывала о своих детях и их различных занятиях. Элис изо всех сил старалась казаться заинтересованной и веселой, когда Шейла рассказывала, как хорошо старшая выступила на ее танцевальном концерте и как Младший в очередной раз засунул горошек себе в нос. Затем минут десять Шейла рассказывала о своем муже Фрэнке и о том, что он сделал для нее в последнее время, в то время как Элис молча терпела, стиснув зубы. Затем разговор переходил к занятиям Элис и к расспросам Шейлы о том, встречала ли она каких-нибудь интересных мужчин. Это всегда приводило к тому, что Элис по крайней мере пятнадцать минут защищалась от назойливых приставаний своей сестры. Наконец, это заканчивалось неловким молчанием с краткими прощаниями.
Это был особенно тяжелый день, и Элис уже выпила полбутылки красного вина после возвращения домой, что она делала редко, когда раздался запланированный телефонный звонок. Она продолжала пить, пока Шейла продолжала болтать, и она была совершенно пьяна, когда разговор принял неизбежный оборот к ее собственному жалкому одинокому существованию.