Вся правда о Муллинерах (сборник) (СИ)

Естественно, последствия подобной сенсации для Кларенса были просто сказочными. В мгновение ока он стал самым известным фотографом в Соединенном Королевстве и получил возможность воплотить в жизнь свою мечту о том, чтобы фотографировать только блистательных и прекрасных. Каждый день прелестнейшие украшения высшего света и сцены стекались в его ателье, и потому велико было мое удивление, когда как-то утром, навестив его после своего двухлетнего пребывания на Востоке, я узнал, что Слава и Богатство не принесли ему счастья.
— Кларенс! — вскричал я, ошеломленный тем как он изменился. У его губ появились жесткие складки, и морщины пересекали лоб, прежде гладкий, как мрамор. — Что не так?
— Все, — ответил он. — Я сыт по горло.
— Но чем?
— Жизнью. Красивыми женщинами. Омерзительной профессией фотографа.
Я был потрясен. Даже на Востоке до меня доходили вести о его успехах, а вернувшись в Лондон, я убедился, что никаких преувеличений не было. Во всех фотографических клубах столицы от «Негатива с Проявителем» на Пэлл-Мэлл до смиренных пивных, где пьют те, кто запечатлевает вас на пляжах приморских курортов, его без подсказок называли очевидным преемником президента Объединенной гильдии нажимателей груш кабинетных фотокамер.
— Еще немного — и я не выдержу, — сказал Кларенс, разорвал фотографию в мелкие клочья и с глухим рыданием спрятал лицо в ладонях. — Актрисы, тетешкающие своих любимых кукол! Графини, сюсюкающие над любимыми котятками! Кинозвезды среди своих любимых книг! Через десять минут я должен быть на вокзале Ватерлоо: герцогиня Гэмпширская желает, чтобы я сделал несколько портретов леди Моники Саутборн в парке замка.
Его сотрясала судорожная дрожь. Я погладил его по плечу. Мне все стало ясно.
— У нее самая сияющая улыбка в Англии! — прошептал он.
— Ну-ну-ну!
— Застенчивая и вместе с тем лукавая, как меня предупредили.
— Может быть, эти сведения неверны.
— Держу пари, она пожелает, чтобы ее сняли, когда она протягивает кусочек сахара своему песику, и фотография появится в «Скетче» и «Татлере», снабженная подписью: «Леди Моника Саутборн с другом».
— Кларенс, нельзя так поддаваться меланхолии!
Он помолчал.
— Ну что же, — сказал он, беря себя в руки с видимым усилием, — я сам развел свой сульфат натрия, мне в нем и лежать.
Я проводил его до такси. И последнее, что я увидел в окошке такси, был его бледный изможденный профиль. Мне почудилось, что он похож на французского аристократа времен Французской революции, везомого в повозке на гильотину. Он и не подозревал, что единственная в мире подстерегает его буквально за углом.
Нет-нет, вы ошиблись. Леди Моника вовсе не оказалась единственной в мире. Если что-то в моих словах внушило вам подобную мысль, значит, я невольно ввел вас в заблуждение. Леди Моника оказалась именно такой, какой она рисовалась его фантазии. И даже сверх того. Мало того что ее улыбка была застенчивой и вместе с тем лукавой, но к тому же левое веко у нее кокетливо прищуривалось, о чем Кларенса не предупредили. И вдобавок к двум песикам, с которыми она снялась во время скармливания таковым двух кусочков сахара, леди Моника имела непредусмотренную любимицу обезьянку, которую Кларенс был вынужден запечатлеть на одиннадцати фотографиях кабинетного формата.
Нет, сердцем Кларенса завладела не леди Моника, а девушка в такси, которую он повстречал по дороге на вокзал.
Заметил он ее в транспортном заторе у начала Уайтхолла. Его такси попало в мертвый штиль среди моря омнибусов, и, случайно глянув влево, он заметил в двух-трех шагах от себя другое такси, готовящееся свернуть к Трафальгар-сквер. В окошке виднелось лицо. Оно повернулось к нему, их глаза встретились.
Большинство мужчин сочли бы это лицо малопривлекательным. Но Кларенсу, пресыщенному сияющими, лукавыми и пленяющими тонкостью черт, оно показалось даже чудеснее, чем могло бы нарисовать его воображение. Всю свою жизнь, мнилось ему, он искал чего-то именно в этом духе. Этот курносый нос, эти веснушки, эта скуластость, квадратность подбородка. И ни единой ямочки даже в намеке! Он признавался мне потом, что вначале не поверил собственным глазам. Он не мог представить, что в мире существуют подобные девушки. Но тут затор рассосался, и такси умчало его прочь!
 
У здания парламента он вдруг понял, что непонятное искрометное ощущение, возникшее как раз над левым нижним карманом его жилета, было симптомом вовсе не диспепсии, как он было решил, а любви. Да, наконец-то на Кларенса Муллинера снизошла любовь! Но, думал он с горечью, что толку? С тем же успехом это могла быть и диспепсия, за которую он ее было принял. Он же любит девушку, которую, по всей вероятности, больше никогда не увидит. Он не знает ее имени, не знает, где она живет, — вообще, ничего не знает. Да, твердо знал он лишь одно: что будет вечно лелеять ее образ в своем сердце! И мысль о продолжении монотонного, выматывающего душу фотографирования пленительных красавиц с застенчивыми и вместе с тем лукавыми улыбками стала совсем уж невыносимой.
Однако привычка — великая сила, и человек, позволивший себе пристраститься к сжиманию груши фотокамеры, не способен избавиться от своего порока в один присест. На следующий день Кларенс в своем ателье вновь нырял под бархатную накидку и советовал графиням смотреть, как вылетит птичка, будто ничего не произошло. А если в его глазах затаилось странное тоскливое страдание, так никто ничего не имел против. Более того! Горе, терзавшее его сердце, смягчило и одухотворило профессиональную манеру Кларенса, придав ей почти елейную благостность, что еще более подняло его престиж. Клиентки уверяли других женщин, что, фотографируясь у Кларенса Муллинера, они испытывали возвышающее душу озарение, словно на богослужении в старинном соборе, и заказы сыпались на него как из рога изобилия.
Его репутация достигла такой высоты, что перед всяким, кто удостоился чести быть сфотографированным им анфас или в профиль, двери в высшее общество открывались сами собой. Ходили слухи, что его фамилия появится в списке награжденных ко дню рождения Его величества, а на ежегодном банкете Объединенной гильдии нажимателей груш, когда сэр Годфри Студж, ее удаляющийся на покой президент, предложил выпить за его здоровье и заключил свою хвалебную речь словами: «Господа, за назначенного судьбой моего преемника, Муллинера Освободителя!», пятьсот фотографов устроили такую овацию, что бокалы на столе чуть было не полопались.
И все же он не был счастлив. Он лишился единственной девушки, которую когда-либо любил, а что без нее была слава? Что богатство? Что величайшая награда в стране?
Вот какие вопросы задал он себе как-то вечером, когда сидел в библиотеке, мрачно прихлебывая последнее виски с содовой перед тем, как удалиться ко сну. Он задал их один раз и собирался задать во второй, когда ему помешал звон дверного колокольчика — кто-то дергал его.
Кларенс в удивлении встал. Для визитов час был слишком поздним. Слуги уже легли, а потому он сам пошел к парадной двери и открыл ее. На крыльце смутно рисовалась темная фигура.
— Мистер Муллинер?
— Я — мистер Муллинер.
Неизвестный прошел мимо него в переднюю. И тут Кларенс увидел, что его лицо скрывает полумаска из черного бархата.
— Должен извиниться, мистер Муллинер, что я вынужден скрывать свое лицо, — сказал нежданный гость, следуя за Кларенсом в библиотеку.
— Ну что вы! — учтиво отозвался Кларенс. — Без сомнения, это к лучшему.
— Вы так считаете? — огрызнулся неизвестный с некоторой досадой. — Если хотите знать, я, вероятно, один из самых красивых мужчин в Лондоне. Но возложенная на меня миссия требует такой глубочайшей тайны, что я не должен быть узнан ни при каких обстоятельствах. — Он умолк, и Кларенс увидел, как сверкнули глаза в прорезях маски, молниеносно обшаривая взглядом каждый уголок. — Мистер Муллинер, вы знакомы с хитросплетениями тайной международной политики?
— Знаком.
— И вы патриот?