Вся правда о Муллинерах (сборник) (СИ)

— А ты, посадив белую мышь в стол учителя французского, — сказал священник, — оказал человечеству одну из величайших услуг за все время его истории. Тебя следовало бы рукоположить в епископы прямо на месте!
— Мордатый!
— Носатый!
Они обменялись сердечным рукопожатием.
— Чудесно! — сказал Августин. — Значит, все тип-топ?
— Вполне, — ответил преподобный Брендон.
— Что до меня, то тип-топее не бывает, — отозвался епископ и нежно обратился к своему старому другу. — А ты будешь и дальше носить столько золотых полос на своем облачении, сколько тебе хочется, ведь правда, Мордатый?
— Нет-нет. Теперь я вижу, что заблуждался. С этих пор, Носатый, ни единой золотой полосы!
— Но, Мордатый…
— Ничего, — заверил его священник. — Есть они, нет их, мне все равно.
— Чудо-человек! — восхищенно сказал епископ и кашлянул, чтобы скрыть свои чувства. Снова воцарилась тишина. — Пожалуй, — продолжал он после паузы, — я расстанусь с вами, мой дорогой, и отправлюсь на поиски жены. Она, если не ошибаюсь, где-то в деревне вместе с вашей дочерью.
— Они как раз направляются сюда.
— А, да! Вижу. Ваша дочь очаровательна.
Августин хлопнул его по плечу.
— Ай да епискуля! — воскликнул он. — Этим все сказано. Она самая прелестная, самая милая девушка в мире. И я был бы рад, ваше преподобие, — он повернулся к священнику, — если бы вы дали согласие на наше незамедлительное бракосочетание. Я люблю Джейн со всем пылом порядочного человека и счастлив поставить вас в известность, что она отвечает мне взаимностью. Заверьте же нас в вашем согласии, и я тотчас отправлюсь распорядиться об оглашении.
Преподобный Брендон подпрыгнул, как укушенный. Подобно многим приходским священникам, он придерживался самого низкого мнения о младших священниках без прихода, а Августина всегда ставил несколько ниже среднего уровня этого презираемого сословия.
— Что?! — вскричал он.
— Счастливейшая мысль, — объявил епископ, просияв. — Потрясающая перспектива, скажу я.
— Моя дочь! — Преподобный Брендон был совсем ошарашен. — Моя дочь — замужем за младшим священником?!
— Ты сам был когда-то младшим священником, Мордатый.
— Да, но не таким, как этот.
— Да! — сказал епископ. — Таким ты не был. И я не был. И нас обоих можно только пожалеть. Узнай же! Этот молодой человек неизмеримо превосходит всех молодых людей, каких я только встречал. Известно ли тебе, что не далее как час тому назад он с несравненной находчивостью спас меня от огромного мохнатого пса с черными пятнами и перебитым хвостом? Мне угрожала неминуемая гибель, Мордатый, когда вдруг появился этот молодой человек и с удивительным присутствием духа, а также меткостью превыше всех похвал вмазал псу увесистым камнем в ребра и обратил его в паническое бегство.
Преподобный Брендон, казалось, боролся с сильнейшими эмоциями. Глаза у него выпучились.
— Пес с черными пятнами?
— Очень черными, но, боюсь, не чернее сердца, которое они прячут!
— И он действительно вмазал ему камнем в ребра?
— Насколько я мог судить, именно в ребра.
Священник протянул руку.
— Муллинер, — сказал он. — Этого я не знал. В свете фактов, на которые только что было обращено мое внимание, я без колебаний снимаю свои возражения. У меня с этим псом счеты со второго воскресенья перед третьим воскресеньем до Великого поста, когда он вцепился мне в лодыжку, пока я прогуливался по берегу реки, сочиняя проповедь «О некоторых тревожных проявлениях так называемого современного духа». Берите Джейн. Я охотно даю согласие. И пусть она будет счастлива, как должна быть счастлива любая девушка с подобным мужем!
После обмена еще несколькими трогательными фразами епископ с Августином покинули церковный дом. Епископ пребывал в раздумье и долго молчал.
— Я обязан вам очень многим, Муллинер, — наконец сказал он.
— Право, не знаю, — сказал Августин. — Разве?
— Очень, очень многим. Вы спасли меня от большой беды. Не прыгни вы в окно именно в ту секунду, не вмешайся — и я почти уверен, что мой дорогой старинный друг Брендон получил бы в глаз. Мое терпение подверглось жесточайшему испытанию!
 
— С нашим добрым священником иной раз бывает трудновато, — согласился Августин.
— Мой кулак уже сжался, и я как раз отводил плечо для размаха, когда вы остановили меня. Мне страшно подумать, к чему все это могло привести, если бы не ваши зрелые не по годам тактичность и деликатность. Меня могли бы лишить сана! — При этой мысли он задрожал, хотя день был очень теплый. — Я больше никогда не посмел бы показаться в «Атенеуме». Но тсс! — продолжал епископ, похлопав Августина по плечу. — Не будем задерживаться на том, что быть могло бы. Расскажите мне про себя. Очаровательная дочь преподобного Брендона — вы действительно ее любите?
— О да, да!
Лицо епископа посуровело.
— Подумайте хорошенько, Муллинер, — сказал он. — Женитьба — это не шутка. Не спешите, очертя голову, но прежде взвесьте все. Я сам супруг, и, хотя мне выпало великое счастье найти преданную подругу жизни, тем не менее порой мне кажется, что мужчине лучше оставаться холостяком. Женщины, Муллинер, непостижимы.
— Справедливо, — согласился Августин.
— Моя дорогая супруга — лучшая из женщин. И, как я не устаю повторять, хорошая женщина — это дивное творение, прилежащее добру, и она остается таковой при всех изменениях. Прелестна в своей юной красе и прелестна всю жизнь в красе сердца. И все же…
— И все же? — сказал Августин.
Епископ на мгновение задумался. Он слегка поизвивался с болезненным выражением на лице и почесал себя между лопаток.
— Хорошо, я откроюсь вам, — начал епископ. — Сегодня теплый ясный день, не так ли?
— Исключительно превосходная погода, — сказал Августин.
— Ясный солнечный денек, веет умеренный западный бриз. И все же, Муллинер, если вы способны поверить этому, моя супруга настояла, чтобы утром я надел толстое зимнее шерстяное белье. Поистине, — вздохнул епископ, — что золотое кольцо в носу у свиньи, то женщина, красивая и безрассудная. Притчи, одиннадцать, двадцать один.
— Двадцать два, — поправил Августин.
— Я и хотел сказать двадцать два. Оно из толстой фланели, а у меня очень чувствительная кожа. Будьте так любезны, милый, почешите меня пониже лопаток кончиком вашей трости. Мне кажется, это утишит раздражение.
— Но, мой милый несчастный старина епископ, — сочувственно сказал Августин. — Это недопустимо!
— Вы не говорили бы столь категорично, Муллинер, если бы знали мою жену. Ее решения бесповоротны.
— Вздор! — весело вскричал Августин. Он посмотрел между стволами деревьев туда, где леди епископша в сопровождении Джейн с безупречным сочетанием сердечности и снисходительности рассматривала сквозь лорнет лобелию. — Я в один момент все для вас устрою.
Епископ вцепился ему в локоть.
— Мой мальчик! Что вы задумали?
— Я просто намерен поговорить с вашей супругой, изложить ей суть дела как разумной женщине. Зимнее белье из толстой фланели в такой день! Нелепо! — сказал Августин. — Возмутительно! Никогда не слышал подобной чуши!
Епископ смотрел ему вслед, а его сердце наливалось свинцом. Он уже успел полюбить этого молодого человека, словно родного сына. И при виде того, как он столь беспечно устремляется прямо в пасть погибели, им овладела глубокая печаль. Епископ знал, какой становится его благоверная, если ей пытаются перечить даже самые высокопоставленные особы в стране — а этот доблестный юноша был всего лишь младшим священником. Еще несколько секунд — и она поглядит на него сквозь лорнет, а Англия усеяна сморщенными останками младших священников, на которых леди епископша поглядела сквозь свой лорнет. Он не раз видел, как они, удостоившись чести завтракать за епископским столом, съеживались, будто присыпанные солью слизни.
Епископ затаил дыхание. Августин приблизился к леди епископше, и леди епископша уже поднимала свой лорнет.
Епископ зажмурил глаза и отвернулся. А затем — годы и годы спустя, как ему почудилось, — его окликнул веселый голос, и, обернувшись, он увидел, что Августин бежит вприпрыжку между деревьями.