Ванька (СИ)

— Иван, ужинать иди! 
О, старший надзиратель мне из дверей павильона рукой машет. 
— А, Агапит? 
Проявил я бдительность. 
— Да пусть колет. Куда он денется… 
  
Глава 40
 
Глава 40 Вятская жизнь 
Да уж… 
Жить-то будешь, а вот улыбаться — едва ли… 
Это я о своем жаловании младшего надзирателя. 
Что-то как-то я протупил, и когда на службу устраивался, про денежное вознаграждение за свой труд не спросил… 
А, надо было. 
Пятнадцать рубликов в месяц мне положено. Мало это? Много? 
Ещё дома я слышал, что до революции корова три рубля стоила. В тысяча девятьсот тринадцатом году. 
Ничего подобного. Враньё. 
В Вятке я уже месяц. Немного огляделся, с местными жизненными реалиями познакомился. Три рубля здесь надо за нормальную рубаху отдать. Именно, за нормальную. Нет, есть и подешевле, но больно они уж стрёмные. Пальто — пятнадцать рублей. Это моя месячная зарплата. Яловые сапоги — пятерка. Ботинки дешевле. Всего два рубля. Ладно, я пока в старых сапогах хожу. Ещё от Мадам полученных… 
Гармонь не желаете приобрести? Нет? А, что — всего семь рублей пятьдесят копеек. Кстати, такая монетка здесь даже в ходу — семь рублей пятьдесят копеек. Золотая. Как раз на неё гармонь купить можно. 
Нет, пока обойдусь я без гармони… 
Я на патефон копить буду. Долго. Он тут в магазине у Кардакова сорок рублей стоит. Три месяца не поем и куплю. 
Рояль, кстати, ещё дороже — двести рублей. Про такое я и не думаю. Да и поставить мне его негде. Живу я сейчас прямо в психиатрическом отделении. Выделили мне здесь уголок. 
Да, насчёт стоимости коровы. От шестидесяти рублей. Рабочая лошадь — семьдесят, а старая кляча на колбасу — двадцать. Из хороших лошадей колбасу никто не делает… 
Насчёт колбасы и всего прочего съестного — тут уже не так печально. Фунт ржаного хлеба — четыре копейки. Это свежего, тёпленького. Для экономии если будешь вчерашний брать — уже на копеечку меньше. Наши надзиратели в отделении так и делают. 
Кто дома своим хозяйством из надзирателей живёт, они сами хлеб пекут. Ну, жены их. Фунт ржаной муки две копейки всего стоит, пшеничной высшего сорта — восемь копеек. 
Тут я сейчас все цены знаю. Жить-то как-то надо… Тем более, с моей зарплатой. 
Фунт сахарного песка — десять копеек отдай, литр молока — четырнадцать копеек. Молочко тут для меня дорого… 
Десяток отборных яиц можно за двадцать копеек купить. Это если поторговаться. Так — двадцать пять просят. Опять же — тут имеется монетка в двадцать пять копеек. Серебряная. С портретом Николая Александровича. Вон такая у меня сейчас в кармане имеется. Одна тысяча восемьсот девяносто шестого года. Двадцать копеек — без портрета императора, а двадцать пять — уже с портретом. Как пятьдесят копеек и рубль. Это, если серебряные брать. 
Никогда я раньше не думал, что вот так буду каждую копеечку считать. Даже самые мелкие монетки в пол и четверть копейки считать-пересчитывать. Перед тем, как купить что-то, я тут три раза в затылке чешу. 
Кстати, помидоры тут очень дорогие — восемнадцать копеек за фунт. Я помидоры очень люблю, и это меня очень огорчает. 
Надзиратели у нас в отделении часто про зарплаты говорят. Свои, понятное дело, ругают. Многие рабочим завидуют. Квалифицированным. Токарям там, слесарям. Тем в месяц до восьмидесяти рублей платят. 
Самим им что мешает обучиться токарному или слесарному делу? Руки не из того места растут? Мозгов не хватает? 
С золотыми фигурками зверей надо скорее в столицу подаваться. Ходил я здесь к ювелиру. Ничего хорошего из этого не вышло. Нос воротит. Говорит, что золото низкопробное, вообще какие-то копейки предлагает. Над моими словами о том, что это исторически-культурная ценность — только посмеялся. Ещё и полицией припугнул. Знаем мы, мол, таких, промышляют копанием древних курганов… 
Не точно так сказал, но по смыслу так. Другими только словами. Я быстро от него ноги и сделал. 
Сижу я так, про то да сё рассуждаю. Надзираю за Агапитом. Сегодня мы с ним опять дрова колем. Вчера — воду возили. Позавчера — тоже. 
 
Я у старшего надзирателя на такие работы и прошусь. В отделении очень уж запах плохой, да и обстановка тяжелая. Тут психически больных и не лечат почти. Так, только призревают. Трудотерапия и водные процедуры — вот почти и всё. Это — тихим. Кто буйный, тех в смирительный камзол… 
Больные у нас в отделении из разряда неопрятных. Так их тут называют. 
Лучше уж за водой ездить или с Агапитом дрова колоть. 
Я в последнее время иногда колун у него забираю и сам по чурочкам потюкиваю. Даже стало это у меня получаться. 
Сегодня вот только что-то меня после обеда всё в сон клонит. Просто на ходу засыпаю. 
Я уже даже беспокоиться начал. Не заболел ли чем? В отделении больные наши часто болеют. Мрут как мухи. Заразу, какую от них и прихватил? 
Глаза слипались, как их клеем намазали. Я закурил. Вроде немного легче стало, а потом снова в сон потянуло. 
Так бы и лёг. 
Калачиком свернулся… 
Не. Всё. Надо Агапита в отделение отвести и покемарить. Забиться где-то в уголок… 
  
Глава 41
 
Глава 41 Тайна Агапита 
Агапит сегодня как-то особенно разохотился дрова колоть. Еле я его и остановил. 
— Всё. Всё, пошли. Хватит. 
Эти слова Агапиту можно говорить. Они его из смирёного состояния не выводят. 
Так-то он мужик почти нормальный. Себя обслуживает. Работник хороший. Что ему скажешь — всё делает. Правда, только простые работы. В деревне даже семьей жил, бабу, детишек имел. 
Но. 
Была с ним одна заковыка. 
Временами на него находило. 
Как бес, какой в него вселялся. Нет, не бес, а древний воин. 
Тут уж — разбегайся народ. Кто успеет.
Если в этот момент у Агапита в руках ничего не было, это полбеды. На кулачках всю деревню побьет и всё. Потом постепенно успокоится. 
Если же палка у него окажется… 
Он её, в зависимости от длины, в разных ипостасях начинает использовать. Короткую — как меч, длинную — как копьё. Причем — весьма мастерски. Тут уж — спасайся, кто может. Кто не спрятался — долго потом отлёживается, ушибы в бане отпаривает.
Как-то он дома в деревне дрова колол и в этого самого древнего воина перевоплотился. Так вот, во владении топором Агапит тоже большим специалистом оказался. Не он, а тот воин, что в него вселялся. 
Орал ещё Агапит в этих ситуациях что-то непонятное. Никто этого языка не знал. Даже батюшка, не говоря уж про учителя из земской школы. 
После этого самого случая его в Вятку и увезли. В больницу. Как душевнобольного и опасного для окружающих. Так сельский сход решил. 
Сбрасывало Агапита не на пустом месте. Должен был кто-то перед этим особое сочетание звуков произнести. Понятно — случайно. Это заметили. Врачи в психиатрическом отделении подтвердили — да, описано в литературе такое… На случае Агапита публикация даже была сделана в уважаемом отечественном медицинском журнале. За рубежом её перепечатали. 
Так вот, слово это было строго-настрого произносить запрещено. Да, девяносто девять процентов вятчан его и не знали. Случайно похожее сказать получалось, просто близкое по звучанию. 
А, без этих звуков, Агапит — смирёный. Как мне и старший надзиратель сказал. 
Кстати, слово, это мне на ушко тоже шепнули. С целью, чтобы я что-то такое по незнанию не ляпнул. 
По большому секрету могу сказать, что иногда это слово у нас в отделении произносили. Многие надзиратели и прочая больничная прислуга тут же, на территории психиатрического заведения проживали. От скуки тайно нехорошо развлекались. Бои ночью устраивали. Один боец был постоянный — Агапит. Противников ему из других отделений подбирали. Было из кого. От душевных болезней в губернской больнице постоянно не одна сотня пациентов на излечении была. Плюс алкоголики. Белочка к ним придёт — их сюда же госпитализировали.