Грибификация: Легенды Ледовласого (СИ)

— Нет, нет, спасибо, — отказался Сагануренов, — Слишком крепкие. И вообще, мама говорит, что нельзя все время дымить, как вы. Это вредно.
Иностранец обворожительно улыбнулся Сагануренову и продолжил вышагивать по кабинету. Совет мамы Сагануренова он проигнорировал.
— Ладно, — сказал генерал, — Итак, это вещдок из госбезопасности или милиции. Но с чего вы взяли, что этикетка напечатана с января сорок второго по июль сорок пятого? Насколько я понимаю, никто же не выковыривал из печатных машинок эту систему защиты после войны? Значит, этикетка могла быть напечатана позднее...
— Не могла, — заспорил Сагануренов, — Дело в том, что система была действительно введена в январе 1942. А значит, раньше она напечатана быть не могла. Но с другой стороны, и позже июля 1945 эту этикетку тоже напечатать и соответственно приклеить на банку не могли. Надо объяснять, почему нельзя печатать на этикетке, которая уже наклеена на банку, товарищ генерал?
— Это не надо, Сагануренов. Банка в печатную машинку не влезет, это даже генерал КГБ вроде меня понимает. Объясните лучше, почему вы считаете невозможным создание этикетки позднее июля 1945 года.
— Так все просто. Дело в том, что в июле 1945 сломалась последняя печатная машинка марки «Красный Батыр». Эти машинки были одними из первых в СССР и крайне низкокачественными, хотя и дешевыми в производстве, поэтому их и делали в основном во время войны. С апреля 1945 их уже не производили. А в июле того же года, как я сказал, сломалась самая последняя.
Таким образом, мы можем достоверно сказать, что с января сорок второго по июль сорок пятого эта банка проходила по некоему уголовному делу в качестве вещественного доказательства. Возможно, по тому же делу проходил и тот окровавленный топор, который я видел в инструкции для криминалистов.
Тем более, что в цифрах есть некоторое сходство. Видите, на банке стоит 389 116, а на топоре было 463 119. Единицы в обоих случаях стоят на одном и том же месте. Однако я не знаю и даже не могу предположить, что это означает. Как я уже сказал, во время войны единой системы маркировки вещдоков в нашей стране не было, и каждый следователь маркировал их, как хотел, по собственной системе.
— Замечательно, Сагануренов. Что еще можно выжать из этикетки?
— Ну, кое-что можно... А вы не могли бы отогнуть этикетку, товарищ генерал? Вижу, что ее уже чуть отклеивали, чтобы взять образцы клея. Ага, спасибо. Я так и думал.
Клей силикатный, советского производства, производился с 1921 по 1946 годы, очень низкокачественный. Но в госбезопасности и милиции именно такой использовали во время войны для канцелярских нужд. Нет, клей нам ничего не даст.
Картон явно произведен на фабрике имени Советской Пионерии. Производился с 1925 года и до 1942, когда фабрика была уничтожена в результате немецкого авианалета. Куда он поставлялся — неизвестно, вся документация фабрики была уничтожена тогда же.
Но это тоже ничего не дает. Закупленный в 1942 году картон могли использовать и гораздо позднее, так что я пока что не вижу причин отказываться от моей датировки этой этикетки — с января сорок второго по июль сорок пятого. Еще эту этикетку конечно же наклеила молодая обеспеченная девушка...
— А это вы как узнали? — на этот раз недоверчиво спросил генерал.
— Все просто. Посмотрите, как криво обрезана этикетка. Это довольно характерная кривизна. Вырезавший этикетку человек глубоко просунул пальцы в дужки канцелярских ножниц. Так могла сделать только девушка, заботящаяся о том, чтобы не повредить маникюр.
А у кого мог быть маникюр во время войны? Только у очень обеспеченной девушки. Я осторожно предположу, что это вероятно была не секретарша, а следовательница. Причем не из милиции, а из госбезопасности. А это в свою очередь позволяет предположить, что эта банка была вещественным доказательством по некоему делу политического характера. В принципе это все. Я выжал из этикетки, все что мог, товарищ генерал.
— Так, — сказал Бидонов, — Так. Но ведь мы тщательно проверили вообще все наши архивы, и так и не обнаружили упоминаний ничего похожего на эту банку или Субстанцию в ней. Ничего подобного никогда не проходило ни по одному делу, и никогда нигде не всплывало.
 
Мы даже проверили все наши архивы, похищенные фашистами и вывезенные на территорию Германии. Хотя, с другой стороны, огромное количество документов было утеряно во время войны, и не меньше — уничтожено после ареста Берии...
Значит, эта банка уже бывала в нашем ведомстве. Хм, занятно. И очень странно. Поскольку мы уже неоднократно проверили все документы, я полагаю нужным опросить всех людей, которые служили в госбезопасности или милиции с 1942 по июль 1945 года. И еще проверить вообще всех, кто имел когда-либо дело с печатными машинками «Красный Батыр». Предстоит большая работа. Вы согласны, Сагануренов?
— Да, безусловно.
— Хорошо, вот и займитесь.
— Как... Я... Так это же...
— Да не пугайтесь так. Я сегодня же передам вам в подчинение человек тридцать для этой задачи. А вы будете просматривать их отчеты, и если увидите нечто, что может хоть отдаленно относится к нашему делу, сразу бегите ко мне. И обратите особое внимание на Ленинград. Атипова, предположительная первая владелица Субстанции, в апреле 1943 года задерживалась по неизвестному делу Ленинградским УНКВД, но впоследствии была отпущена. При этом нам не удалось обнаружить за пять лет ни одного документа или свидетеля, который мог бы пролить свет на этот таинственный арест Атиповой. Понятно?
— Понятно, — с облегчением выдохнул Сагануренов, — Просматривать отчеты — это я люблю.
— Ну вот и славно. Указания вашим временным подчиненным я дам сам, а вам лишь напомню, что вы не имеете права сообщать им никакую информацию о нашем деле, за исключением той, которая необходима им для работы.
— Да это тоже понятно, товарищ генерал...
— Хорошо. Что можете сказать про саму банку? Наши эксперты сошлись во мнении, что это обыкновенная банка для домашних заготовок. Анализ стекла тоже ничего не дал, поскольку в нашей стране не существовало стандартизации для стеклянных предметов до 1947 года. Вы согласны с их выводами?
— Про анализ стекла согласен, — ответил Сагануренов, — А про остальное — совсем не согласен. Дело в том, что банка необычная и сделана точно не в нашей стране.
— То есть?
— Объем этой банки — 273 миллилитра. Я вижу это и так, без всяких измерений. Но такой объем не соответствует системе измерений ни одной страны мира — ни европейской, ни американской, ни английской. Ни в одной стране никогда и нигде стандартизировано не производились банки такого объема. Так что я вынужден сделать неизбежный вывод, что эту банку создал кустарь-стеклодув.
Однако, не наш, не советский и даже не дореволюционный российский. В СССР кустари-стеклодувы существовали до 1929 года, но они всегда ставили на все свои изделия фирменное клеймо, как и их предшественники в Российской Империи.
Кустарное происхождение банки подтверждается также вот этими небольшими и едва заметными вздутиями стекла на ее дне. Они почти не различимы, но на самом деле в стекольном производстве считаются браком, поскольку они могут отколоться и попасть, например, в хранящийся в банке пищевой продукт. Поэтому я полагаю, что банку произвел заграничный стеклодув, причем до июля 1945 года, поскольку этикетку на нее наклеили именно в период с 1942 по 1945, как мы уже выяснили. Почему банку сделали раньше, чем наклеили на нее этикетку, надо объяснять?
— Полагаю, что обойдемся, — вздохнул генерал, — Очевидно, что на несделанную банку этикетку наклеить нельзя. Продолжайте, Сагануренов, прошу вас.
 
— Итак, это заграничное кустарное изделие, произведенное до июля 1945 года. Вообще по объему и форме банка больше всего похожа на традиционный итальянский barattolo per salare i limoni.
— Простите?
— Ну, это традиционный сосуд для засолки лимонов, — объяснил Сагануренов, — Только они обычно глиняные, а не стеклянные. Поэтому я осторожно предположу, что эта банка произведена в Италии. Тем не менее, по форме и составу стекла она имеет определенные черты современного изделия, так что я конкретизирую, что она изготовлена в Италии в нашем двадцатом веке, но до июля сорок пятого года.