Летающий слон

Однако везение сегодня окончательно отвернулось от бедного шпиона. Оказалось, что Степкин торчал на крыльце не просто так. Минут через пять к нему вышла кельнерша Зося, уже не в фартучке и наколке, а в клетчатой накидке и шляпе с целлулоидными фруктами (в столицах такие носили позапрошлым летом). Милашка взяла механика под руку, через деревню Панска-Гура они пошли вместе.
Шепотом обругав злую судьбу, Зепп подозвал Тимо.
– С членами экипажа ни черта не выходит. Попробуй подобраться к объекту через пролетариев. Ну, не мне тебя учить.
Хотя во имя экономии времени сказано это было по-немецки, Тимо все равно не понял. Образование у него было всего четыре класса, и трудные слова ему давались плохо.
Наморщив плоский лоб, верный оруженосец переспросил:
– Через кого?
– Через нижних чинов. Через солдатню, – терпеливо пояснил Зепп. – Ты что, слово «пролетарий» не знаешь?
– Знаю. На красных флагах часто пишут. «Пролетарии, объединяйтесь». Никогда не задумывался, кто это.
– Уйди, а? – попросил Теофельс. – Без тебя тошно.
Сам не зная зачем, потащился вслед за чинной парой. Не ломать же было кости Степкину в присутствии свидетельницы?
С другой стороны, может, он ее проводит до дому и останется один?
Но зауряд-прапорщик был не настолько глуп. Довел даму до аккуратного домика с белеными стенами и нарядным крылечком, над которым нависал кокетливый козырек, поднялся и уверенно вошел внутрь. Очевидно, отношения влюбленных уже миновали порог светских условностей, мысленно сыронизировал Зепп.
Чтобы проверить, как далеко преодолен порог, он подобрался к самому окошку, прикрытому лишь тюлевой занавесочкой. Створка по теплой погоде была приоткрыта, так что имелась возможность не только подсматривать, но и подслушивать.
 
Предупреждение для дам и родителей: откровенная сцена!
Панскогурские Ромео и Джульетта стояли в чистенькой комнате, которая, судя по мебели, служила одновременно гостиной и столовой. Разглядывать убранство Зеппу было некогда и незачем, он лишь приметил литографию с польским героем Костюшко и сверкающий посудой буфет-«горку».
Степкин был неизящно скрючен – он деловито и жадно чмокал свою невесту в полоску кожи между манжетом платья и нитяной перчаткой. Зося смотрела на его затылок со снисходительной улыбкой.
– Обожаю… Обожаю… Королева моя… – шептал механик.
Расстегнул на ее рукаве пуговки, стал целовать предплечье.
– Не сегодня. Я так утомлена.
Гауптман печально приподнял брови: эта фраза свидетельствовала о том, что пани Зося не сумела сберечь себя до свадьбы. Хотя в ее возрасте беречь, вероятно, давно уже нечего.
– А я умру! – жалобно пригрозил зауряд-прапорщик. – Сердце лопнет…
Угроза подействовала. Зепп давно знал: женщин сильней всего впечатляют именно нелепости.
– Ну хорошо, хорошо… Но только на минутку и ничего такого.
– Только поцеловать! Только поцеловать! – засуетился Степкин и с хитрым видом кивнул на дверь в соседнюю комнату. – Вон там, ладно?
Потянул за собой не всерьез упирающуюся красотку.
Зепп оглянулся, убедился, что штакетник надежно укрывает его со стороны улицы, и тоже переместился – к следующему окну. Здесь подглядывать немножко мешал горшок с геранью, но все равно было видно.
Разумеется, соседняя комната оказалась спальней. С грудой подушек и подушечек на пышной кровати, украшенной металлическими шарами. С вышитыми половичками. С обрамленной бумажными розочками картинкой: Дева Мария и Младенец.
– Сумасшедший, ты сумасшедший. – Хозяйка дала сопящему ухажеру усадить ее на кровать. – Что с тобой поделаешь? – Она очаровательно картавила на букве «л». – Ладно. Подожди…
Чаровница скользнула за матерчатую ширму с изображением Фудзиямы и зашелестела одеждой. Зауряд-прапорщик тоже стал разоблачаться. Под гимнастеркой на груди у него висела большая ладанка на суконном шнурке. Механик снял ее и, прошлепав к двери, повесил на гвоздик, вколоченный в косяк. Было ясно, что этот загадочный ритуал он исполняет не впервые.
 
Из-за ширмы тем временем выплыла роскошная пани Зося, в невесомом розовом неглиже напоминающая кремовый торт, и села на ложе. Вынимая из пышных волос заколки, спросила:
– Что у тебя в этом мешочке? Почему ты всегда его снимаешь?
– Скляночка со священным елеем. С Гроба Господня. В самом Иерусалиме купил. – Степкин благоговейно приложился к ладанке губами. – Она всегда со мной. Сколько раз жизнь спасала.
Пани Зося попросила:
– Покажи.
Он достал стеклянный пузырек, наполненный желтоватой жидкостью, и тут же спрятал обратно.
– Вообще-то я ее никогда не достаю. Грех.
– Правильно, – одобрила кельнерша и благочестиво перекрестилась слева направо. – Я тоже прикрою Матку Бозку.
Задернула перед образом шторки, и вся жеманность сразу словно испарилась.
– Только быстро, – деловито сказала Зося. – Раз-два. В четыре придет портниха подшивать свадебное платье.
Механика подгонять было не нужно. Он ринулся на кровать, будто на штурм Берлина (это капитан фон Теофельс так подумал).
– Милая… Милая… О, о… Да… Любимая… – доносилось с ложа страсти.
Зепп наблюдал за соитием хоть и внимательно, но безо всякого чувственного волнения. В голове разведчика бродили философские мысли.
Как, в сущности, глупо и некрасиво выглядит высший миг человеческого бытия. Будто переплелись толстые розовые черви и всё чего-то шевелятся, дергаются – никак не могут удобно устроиться. Однако именно ради этой судорожной возни мы и рождаемся на свет: чтоб потереться друг о друга и произвести на свет потомство. Добро б еще, это доставляло всем участникам удовольствие, а то самка вон позевывает и поверх плеча своего самца смотрит на часики.
Гауптман и сам не понимал, чего ради подсматривает. Только время теряет. Но уходить не уходил, не мог найти своему поведению рационального объяснения и оттого все больше злился.
Наконец совсем на себя рассердился. Оторвался от окна, перескочил через ограду и побрел на квартиру, понурый и несчастный, уже не думая о горе-любовнике и его дебелой невесте.
До смотра остается два дня, а ничего еще не сделано.
Вся надежда на Тимо.
 
Пока господин подглядывал…
Пока господин бессовестно подглядывал за влюбленными, слуга занимался делом гораздо более почтенным – размышлял.
Тимо, прежде чем приступить к делу, всегда долго-долго думал. Чем дольше мозгуешь, тем меньше работаешь. Так говаривал покойник отец, старый Тимо Грубер (старших сыновей у них в роду всегда называли этим именем).
Папаша был кладезем всяческих мудростей. Из его высказываний Тимо крепче всего усвоил вот какое.
У евреев, древнего и умного народа, считается, что жене после смерти достается половина святости, заработанной мужем. Поэтому если женщина заботится о своей душе, то должна печься не о мелком бабьем интересе, а во всем помогать супругу.
Такова и главная заповедь настоящего слуги. Это самая важная и благородная профессия на свете. Служи честно, с полной отдачей, не отлынивай и не трусь. Смотри на служение как на долг, призвание и спасение. А уж Бог тебе за это воздаст той же мерой, что твоему господину.
Старик умел говорить – заслушаешься. Не то что Тимо-младший, которому цеплять слово к слову было трудней, чем совать нитку в иголку.
Груберы верой и правдой служили фон Теофельсам с незапамятных времен и о другом жизненном назначении никогда не мечтали. Кто-то из них получил половинку места в раю, кто-то – в аду, это уж как кому повезло с господином. Груберы о том не задумывались, не ихнего это было ума дело. Не один из них отдал за хозяина жизнь. Случалось и обратное. Например, прадед Зеппа во время беспорядочного отступления под Прейсиш-Эйлау не бросил своего раненого слугу, и обоих иссекли саблями гусары маршала Мюрата.