Обещание Гарпии

Ева уткнулась в книгу. От бесконечных драконов в разрезе, со стрелочками, подписанными на латыни, голова у неё пухла как шар и, вяло взмахивая ушками, куда-то начинала улетать.
Филат вскочил и выхватил у неё книгу:
– Отвлекись! Давай научу тебя кое-чему! Стожарская наука! Секрет любого ускорения – в замедлении! Чтобы что-то увидеть, не надо бегать! Надо всматриваться! Выбери любую мелочь и всмотрись в неё! И увидишь, что предмет сам начнёт тебе всё рассказывать! Любой пень в лесу больше знает о мире, чем мы с тобой, потому что он неподвижен, а мы бегаем как тараканы.
– Не понимаю!
– Этого нельзя понять. Это можно только почувствовать. Как стожар за три капа сделает то, на что магзель потратит сто магров? Стожар думает! Магзель с героическими воплями будет пробивать у танка лобовую броню, а стожар разберётся, на что у механика-водителя аллергия, и через ствол пушки направит в ноздрю танкисту кошачий волосок…
Филат заставил Еву лечь животом на деревянный пол и смотреть на капли краски.
– Ну? Что они тебе рассказывают? – спросил он.
– Что ты глупый! – отозвалась Ева.
– Мм… Не верь им! Скажи – сами такие!
– Вы сами глупые! – охотно сообщила Ева каплям. Лежать на полу было чуть утешительнее, чем читать про драконов – если бы только молоточек вокруг не летал.
– Только не надо впадать в уныние! – наставлял стожар. – Некоторые могут часами лежать щекой на столе и тоскливо созерцать пылинку… Это не созерцание! Это просто человек хочет спать, но чувство ответственности ему мешает! А ты смотри и думай… Вот смотри: где-то два слоя краски, а где-то один… Ищи причину! А вот трещина между досками – отчего там блестит? Может, туда лишь краска натекала? Красили не кистью, а валиком! А вот древесина стёрта – словно тропинка! Здесь пролегал постоянный маршрут. Куда маршрут, откуда? К окну? От двери к столу? Может, мебель стояла как-то иначе?
– Откуда я знаю! – огрызнулась Ева.
– И я тоже не знаю. А ты спроси у капель краски! Они, возможно, не знают, они свежие, но они спросят у пола, а пол – у стен. У предметов друг от друга секретов нет. Так, например, лес как целое умнее одного отдельно взятого дерева, но ум этот коллективный, поэтому одновременно является умом и отдельного дерева! И даже щепки этого дерева. А лешак – это как бы собирательная овеществившаяся душа… Но об этом сейчас не думай! Твоё дело – поговорить с каплями. Что-нибудь от прежней комнаты точно осталось, и ты это обязательно увидишь!
– Не получается!
– Это потому, что ты спешишь. Ты как орущий ребёнок, вбежавший в комнату! Слишком возбуждена, чтобы что-то понимать.
– Неправда!
– Говорят тебе: замедлись! Не толкай предметы своими мыслями, не пугай их бестолковщиной! Не спеши, плыви в потоке. Просто смотри с любовью и думай: ведь они тоже существуют в бытии. Они созданы, они не напрасны. Они кому-то нужны!.. Не то что… не важно… смотри!
Ева послушно стала смотреть на капли. Поначалу она видела лишь капли. Потом подумала про одну каплю, что она похожа на вулкан. У неё даже кратер был, хоть и крошечный. А вон та, что в трещине, наверное, очень осторожная капля. Она спряталась и выглядывает оттуда с довольным видом… На неё-то никто не наступит!
«С ума сойти можно! Мне надо учить драконов, у меня молоток сейчас пищать будет – а я смотрю на капли как ненормальная!» – рассердилась Ева.
Она хотела оторвать от пола голову, чтобы сообщить стожару, что у неё ничего не вышло и больше она ерундой не занимается, но внезапно ощутила, что рядом с ней кто-то стоит. И это не стожар, который был сейчас у окна, где задумчиво жевал листик фиалки. Он обожал пробовать на вкус всё подряд, включая капельки смолы на дереве или кусочки бумаги.
Ева тревожно зачерпнула взглядом пространство позади себя и внезапно увидела высокий складной столик со спускающейся с него тканью, на столике – книгу, а рядом – женскую фигуру в длинной ночной рубашке. Девушка была совершенно реальной – не призрак и не привидение. Всё это продолжалось несколько вязких, растянувшихся в участившихся ударах сердца мгновений, а потом девушка растаяла. Ева бросилась туда, где она стояла, и обнаружила, что вытоптанная в половицах тропинка завершается небольшим островком вытоптанного пола – словно полянка в лесу.
 
– Что-то увидела? – спокойно спросил стожар, продолжая спокойно жевать фиалку, но из осторожности не глотая. Он однажды отравился традесканцией и теперь не рисковал.
– Да! Кровать стояла совсем не в том месте! У другой стены! И вон тот подсвечник… он тут чужой. Он Марии Чеховой не принадлежал… Его просто за компанию подобрали. А тут столик стоял – высокий, складной… Сейчас его в комнате почему-то нет. А перед ним была девушка! Молилась, наверное… – Ева, захлёбываясь, выпаливала слова.
– Вот видишь, как иногда полезно разговаривать с предметами! – довольно сказал стожар. – Только, пожалуйста, потихоньку! Недавно один дяденька стал разговаривать с турникетами в метро, и его не так поняли. Хотя турникеты, на мой взгляд, были только рады пообщаться. Их все считают строгими, а на самом деле они очень застенчивые, оттого и стоят всё время захлопнутые.
– А Настасья этот способ использует? Ведь от предметов можно всё узнать! – спросила Ева.
– Далеко не всё. Только то, что происходило продолжительное время. Молилась Мария Чехова, видно, утром и вечером, каждый день, и комната это запомнила. Но ведь к ней и подруги приходили, и брат Антон заглядывал, но ты всего этого не увидела. Так что способ хороший, но не универсальный. Всего лишь один из стожарских приёмчиков. – Филат что-то вспомнил и улыбнулся. – Правда, есть одно исключение, довольно полезное. Вещи, как и люди, запоминают человека, который причинил им боль, даже если это кратковременная боль. Сядь на гвоздь – и ты его сразу выделишь из общего ряда… Ты, например, когда-нибудь разговаривала с боксёрской грушей в комнате Бермяты?
Ева вежливо ответила, что пока, по счастью, нет.
– И напрасно. Очень тяжёлая судьба у груши. Бермята называет её Эдуардом Петровичем. Когда у него скверное настроение, он подходит к груше, бьёт её и говорит: «Ты неэффективен, Петрович! Ты не добился этой женщины!»
– Он спятил?! Зачем Эдуарду Петровичу добиваться женщины, когда он просто боксёрская груша? – удивилась Ева.
Стожар провёл пальцем по своим лохматым бровям. Когда он так делал, Еве каждый раз казалось, что он уколется о проволоку.
– Эдуард Петрович тоже так считает – и очень обижается! – сказал он.
– Я сейчас тоже обижусь и начну метать молнии! Нечего в мою жизнь лезть! В своей гвоздиком ковыряйтесь! – серьёзно предупредил кто-то. В дверях комнаты стоял Бермята с тарелкой в руках. – Я вам бутерброды принёс с расплавленным сыром, но теперь мне хочется их самому съесть, чтобы вы нравственно страдали!
– Простите! – торопливо сказала Ева.
Бермята запыхтел и простил.
– Волшебное слово это – «простите»! Чем раньше его произнесёшь, тем труднее будет к тебе придраться, – буркнул он. – Человек ещё не разозлился, ещё кровь в нём как следует не разогрелась, он ещё не успел доказать тебе, какая ты вакуоль амёбная, а тут уже раз! – и повода нет ругаться. Главный принцип – чтобы сразу после «простите» не сорваться в самооправдание. Тут уж тебя догонят и встряхнут!
Бермята уселся на кровать Марии Чеховой, и вскоре они уже вместе ели бутерброды. Расплавленный сыр где-то расплавился хорошо и тянулся как жвачка, а где-то пересох и дыбился корочкой.
– Вы очень обстоятельный! – сказала Ева, вспоминая своего папу, который мог полчаса мыть чистую чашку.
– Э-э, – отмахнулся Бермята. – Я хозяйственный лоботряс! У нас с Настасьей было совершенно разное детство. Она должна была просить у родителей разрешения, даже чтобы завести белую мышку. Ей приходилось долго строить планы, подбирать моменты, когда у мамы будет особое настроение, разбирать всякую там тонкую мимику лица, давать маме обещания следить за этой мышкой и обучать её игре на скрипке. А у меня всё было строго наоборот. Мои родители или орали на нас, или обнимались. Одно из двух. И всё было можно! Я вообще ни о чём родителей не спрашивал. Мог завести хоть двести носорогов… И родители ничего бы мне не сказали. Разве что завели бы какую-нибудь птицу Рух, которая поклевала бы моих носорогов.