Ненавистная жена (СИ)

Больше мне в гостиной делать нечего, и я разворачиваюсь и ухожу в нашу комнату. Переступив порог, включаю свет… Ярослав входит следом и закрывает за спиной дверь… и останавливаюсь среди развороченных и разбросанных повсюду вещей. Часть из них испорчена, но не это приковывает мой взгляд, когда я снимаю с себя куртку, шапку и бросаю все на стул, чувствуя, как по позвоночнику ползет неприятный холод. А воткнутый в мою подушку кухонный нож.
Видимо, тот самый, которым Анжела безуспешно пыталась открыть кожаный бокс.
Ярослав тоже его замечает и мрачнеет. Замирает, сжав рот до обозначившихся на скулах желваков. Поднимает на меня взгляд.
— Так вот в чем дело… — я внезапно догадываюсь о причине ненависти женщины ко мне и поворачиваю лицо к мужу. — А ты силен, Борзов, во всех смыслах.
— Слушай, Марин… Это давно было, — низко и хрипло, явно переступая через собственную гордость, отвечает Ярослав. — Я был пацаном и мало что понимал. Я хотел все, что движется, а она была рядом.
— Но было.
Он молчит, и мы смотрим друг на друга, пока я не отвожу взгляд.
— Анжела права насчет дома, — наконец говорю. — Это дом твоего деда — не твой, и не наш. Пока я не появилась, она жила здесь, а сейчас для нее все изменилось. И я — ключевой фактор.
— Она жила здесь от силы несколько месяцев в году, когда у нее заканчивались деньги. Или пока дед ее не прогонял.
— Это неважно.
Я обхожу кровать, подхожу к подушке и достаю из нее нож. Отойдя, откладываю его на стол и раздеваюсь, слыша, как за дверьми Данил Егорович с женой выходят из дома, перемежая разговор руганью и всхлипами.
— Марина…
— Я страшно устала, Борзов, — отвечаю Ярославу, снимая с себя всю одежду до белья. — Сейчас в душ и спать.
— Ты дрожишь.
— Я замерзла. Сегодня всего было слишком много, сейчас пройдет.
— Марин…
Но я уже захожу в ванную комнату и закрываю за собой дверь. Подняв непослушными руками волосы на макушку и завязав их в небрежный пучок, снимаю белье и становлюсь под горячий душ, стараясь ни о чем не думать. Ни о чем.
Но мысли, словно ветер, проникают сквозь все щиты. И первая, мне не знакомая, толкается сильнее остальных. Я сегодня ощутила ревность.
Такой способностью проникать под кожу обладают только страх и правда. И за какой бы дверью я от последних не пряталась, мысли всегда пронесут их сквозь любую защиту, пока не сломают меня.
Я надеваю короткую сорочку, которую оставила здесь, и босиком выхожу из ванной комнаты. Борзов уже успел снять куртку и сидит на кровати. Заметив меня, поднимает голову и следит за моим приближением. А я и сама не замечаю, что остановилась и смотрю на него, пока он не спрашивает:
— О чем ты думаешь?
— О том, сколько это продлится — то, что есть между нами. Если ты изменишь мне, все закончится. Я не буду с тобой.
— Знаю.
— Никогда.
— Знаю.
— И ты отпустишь меня.
Ярослав
Нет, не отпущу. Эта мысль одной сутью способна меня добить. Я даже думать не могу о других, чтобы отказаться от нее. Не вижу ни чужих улыбок, ни привлекательных лиц. Ничего. Все остальные словно поблекли для меня, превратившись в пустые оболочки. Есть только она.
Марина.
Она смотрит на меня задумчиво, без укора, будто и правда не знает, куда это нас заведет. Или не верит, что оказалась здесь, со мной. Мы оба незаметно для себя переступили черту, за которой открылись друг для друга новыми, и где любые признания уже оставляют свой след. Сочувствия, как это случилось со мной при встрече с ее прошлой жизнью; или стыда, как вышло с ее догадкой о моей связи с Анжелкой.
Я чувствую все ее страхи, даже если она молчит, но как об этом сказать — не знаю. Я сам себя не понимаю, а собственные слова кажутся неуклюжими. И точно не тем, что следует сказать на самом деле. Я просто, где бы ни находился, думаю о том, где она и что с ней. С кем говорит, кому улыбается и о ком думает. Помнит ли, кто обнимал ее ночью?
Кто ее муж?
Марина подходит ближе, и я по глазам вижу, что помнит. Она подобрала волосы и сейчас без косметики выглядит очень нежной и юной. Красивая молодая девчонка, от желания к которой можно свихнуться, зная, каким отзывчивым может быть ее тело. В моей жизни было много красивых женщин, но ни одна не трогала душу и не цепляла. И ни одну не хотелось удержать так, как собственную жену.
 
Она готова отдавать, но не довольствоваться малым, и сдержит слово, если я предам ее доверие.
Я бы и сам не простил.
Убил бы любого, кто попытался бы встать между нами. Но от мысли, что однажды она может перестать быть моей… может отдаться другому… становится не по себе и темнеет в глазах.
Я встаю с кровати и сдергиваю с себя черное худи, оставшись раздетым по пояс.
— Нет, Марина, — отвечаю на ее последнее предложение резче, чем хотел бы, бросая вещь в сторону. — Другого мужчины, пока я жив, у тебя не будет. И свободы тоже.
— А ты упрямый, Борзов, — слышу в ответ.
— Всегда, если дело будет касаться тебя. Ты — моя, точка!
Она проводит ладонью по своему плечу, согревая его и не замечая этого движения. Продолжая смотреть на меня, будто со стороны.
— Тогда за мою свободу тебе придется заплатить верностью, — говорит спокойно, но так, что в сознании отпечатывается каждый звук, и в этом она настоящая дочь своего отца, — иначе мы сломаем друг друга. Иного варианта нет. Ты не удержишь меня, если Мышь вернется.
— Черт, я согласен! Иди сюда. Хватит стоять босой на полу.
— Ярослав, я серьезно.
Я расстегиваю ремень и снимаю брюки. Оставшись в боксерах, сбрасываю на пол с постели испорченную подушку и откидываю одеяло. Она права, хватит на сегодня неприятных сюрпризов. Шагнув к Марине, приподнимаю ее над полом, утаскивая в кровать.
— Я тоже! Иди ко мне, королева. Весь день о тебе думаю!
— Ярослав, подожди! — пробует она меня остановить, но я уже встречаю ее мягкие губы и накрываю своими.
Знаю, что веду себя, как чертов варвар, прижимая к себе, но как ждать, когда руки сами тянутся к ней в желании чувствовать и брать. Быть с ней.
Я опускаю Марину на подушку и сразу целую глубоко, лишая возможности сопротивляться и думать о постороннем. Она не будет одна, никогда. И забудет об Анжелке. Обо всех забудет! Как забыл о других я сам…
У Марины под сорочкой нет белья и, едва мои пальцы ложатся на голые бедра, пробравшись под шелк, я каменею в паху, впитывая ладонью их теплую и гладкую нежность. Сжимаю в пальцах ягодицы, доставая языком до сладкого неба. Целую долго и жадно, соскучившись за день по ее дыханию.
Она права, когда троллит меня с этими чертовыми поцелуями. Не знаю, откуда взялась эта потребность, раньше я подобного не чувствовал, а теперь сам себе противоречу. Но как отказаться от ее губ, если я час в ресторане смотрел на них, помня их мягкость и вкус. Представляя, как они сомкнуться на мне, даря ласку. Готовый кончить от одной мысли о том, что войду в ее рот. Как хочу этого…
Марина проводит ладонями по моим плечам, и я отрываюсь от нее, поднимая голову. Касаюсь носом щеки, давая ей выровнять дыхание.
— Ты пахнешь абрикосами и миндалем, королева. И сегодня была самой красивой.
Губы Марины улыбаются, когда она поднимает ресницы и смотрит на меня, от моих поцелуев зарумянившись на скулах.
— Борзов, бассейн не самое подходящее место, чтобы оценить девушку. Ты решил поднять мне настроение?
— Нет, — совершенно серьезно отвечаю. Протянув руку, достаю из ее светлых волос почти выскользнувшую шпильку и намеренно распускаю их. — Я лучше знаю, Марин.
Улыбка на ее губах меркнет, но серые глаза смотрят прямо, и мне сейчас не оторваться от них.
— Да, ты знаешь, — соглашается она. — Трудно поспорить с таким опытным мужчиной.
— Вот и не спорь, — выдерживаю ее взгляд.
Она ничего не забыла, но понимает, что я не лгу, а это уже дорогого стоит.
— Ну, ты тоже был ничего — там в бассейне, — вновь улыбается. — Только в следующий раз я захвачу с собой беруши, чтобы не слышать, как бурно обсуждают посторонние девушки моего мужа и его выдающуюся харизму. Какая интересная, оказывается, у тебя жизнь, Борзов.