Любви хрустальный колокольчик
Утром меня разбудила Любаша, довольно бесцеремонно потрепав по плечу. Увидев, что я проснулась, она села у меня в ногах и с любопытством уставилась на меня. Спросонья я никак не могла понять, чего она от меня хочет. Наглядевшись досыта на мою заспанную физиономию, но так ничего и не услышав, Люба недовольно нахмурилась и буркнула:
— Ну, давай, подруга, колись, рассказывай. — Заерзала, усаживаясь на постели поудобнее, и добавила грозным тоном: — Да смотри не ври мне!
Я по-прежнему не могла взять в толк, о чем она спрашивает, чего требует от меня.
— Я никак не пойму, что ты хочешь услышать? И почему такая срочность? Давай еще поспим, ну хоть немножко, а?
И я стала укладываться, намереваясь еще поспать, но вдруг вспомнила и резко подскочила в кровати:
— Ой, я совсем забыла! А Саша с Таней где? Еще спят, наверное, вот черт, вставать надо.
— Ну, подруга, ты даешь! Ты бы попозже спохватилась. Они уж часа два как уехали, злые, как бесы, кофе пить не стали, в мою сторону даже не посмотрели, ну, я плакать по этому поводу не стала. Я-то думала, что ты специально не встала к их отъезду, а ты, стало быть, просто проспала! Ну ладно, хватит зевать да глаза тереть, ты будешь мне рассказывать или нет? Я вся горю от любопытства и нетерпения, а ты позевываешь да тянешься!
— Любаш, ну что ты, право! Я не выспалась, а ты пристаешь со всякой чепуховиной. Лучше пошла бы и занялась чем-нибудь хорошим и полезным.
— Вот как, значит! И чем же это я должна заняться, по-твоему?
— Вчера утром у тебя получился просто роскошный омлет. Можно было бы повторить или новое что-то придумать, да и кофе бы не помешал.
— Слушай, радость моя, да ты вконец обнаглела, теперь еще прислугу из меня хочешь сделать. А что, интересно, твое сиятельство будет делать, пока я буду готовить, опять завалится спать?
— Нет, к сожалению, спать у меня уже не получится, да если бы и получилось, разве ты дашь? Нет, мое сиятельство пойдет чистить зубки и принимать душ, а что?
— И чего я тебя до сих пор терплю, сама не знаю, иди умывайся.
Когда я пришла на кухню, там витали кофейные ароматы, значит, кофе она все-таки сварила, но омлет делать не стала. Сказала, что за мое гнусное поведение с меня достаточно и хлеба с маслом, себе она демонстративно намазала поверх масла икру. Икра меня не волновала, я к ней довольно равнодушна, но вот сыр мне потребовался, заодно достала из холодильника и сырокопченой колбаски, вот ее я любила. Завтракая, я размышляла: что же мне ей сказать? Но Люба долго ждать не привыкла и стала торопить меня вопросами:
— Ну, вижу я, что ты, сестренка, совсем запуталась с этим придурочным Сашей, а? — Получив мой утвердительный кивок, она с энтузиазмом продолжила свой допрос: — А вот шашни-то кто из вас первый начал, ты или он?
Увидев, что я чуть не подавилась кофе и никак не могу откашляться, Любаша весело хмыкнула:
— Ну, понятно, он, значит. Я так и думала. Это неудивительно, ты всегда была овца-овцой, ни в жизнь бы первая не начала, но вот как ты ему позволила сесть тебе на шею и свесить ножки? Вот это уже непонятно, ведь это, пожалуй, и для тебя слишком.
— Как позволила, как позволила, да никак я ему не позволяла! Можно подумать, что он моего разрешения спрашивал. Не успела опомниться, как уже вляпалась по самые ушки! Да я даже не могу тебе сказать, как это все началось, я была не в себе, понимаешь?
— Конечно, понимаю, еще бы тут не понять. Разве в здравом уме с таким свяжешься? Ну ладно, а он-то чего хотел?
Этот вопрос несколько смутил меня.
— Ну, что значит — чего хотел, меня он хотел, разве не ясно? Да и жить ему здесь было весьма удобно.
— Подожди, я вот чего не могу понять. Ну, получилось так у вас, переспали разочек, ничего страшного, это нормально, но дальше вы о чем думали? Ведь ваши отношения не могли продолжаться долго, слишком большая разница в возрасте, то да се, да еще и невеста эта — Таня. Ну?!
— Ну?! — повторила я, не поняв до конца, чего она хочет услышать.
— Жень, я не понимаю, ты специально дурочку из меня делаешь? Неужели ты не можешь связно все объяснить? Я торчу тут вторые сутки, а у меня, между прочим, и свои дела есть. Жениха вон, Валерку, совсем забросила, того и гляди уведут из-под носа, пока я твоими проблемами занимаюсь, а ты мне голову морочишь. Последний раз спрашиваю: будешь говорить или нет? — рявкнула Любаша рассерженным медведем и для наглядности помахала крепким кулачком перед моим лицом. Кулак был увесистый, и я покаянно шмыгнула носом.
— Любочка, милая, я все понимаю и очень-преочень тебе благодарна, только успокойся, сделай милость. Если бы можно было тебе все объяснить в нескольких словах, я давно бы это сделала.
Люба уже успокоилась, она не умела долго сердиться, налила себе еще кофе и, отхлебывая его, о чем-то размышляла, добродушно поглядывая на меня. Чувствовалось, что любопытство гложет ее по-прежнему, хотя она и поверила — я в самом деле ничего рассказать ей связно не могу. Она вздохнула и сказала примиряюще:
— Все у тебя не как у людей, Женька. Но хоть на некоторые вопросы ты же можешь ответить?
— Могу, наверно, смотря какие вопросы.
— Про эту Таню ты мне почти ничего не рассказала, не могла же она возникнуть из ниоткуда, что-то ведь этот хмырь тебе про нее рассказывал, ну, об их отношениях, и о приезде предупреждал, наверно?
— Вот то-то и оно, что из ниоткуда, это ты правильно сказала. О ее приезде он меня не только не предупреждал, но я вообще не знала о ее существовании. Как-то перед самым праздником я спросила его, не был ли он женат, Саша ответил, что не был и в ближайшем будущем не собирается.
— Ну да, как же это он не собирается, когда очень даже собирается.
— Любаша, не перебивай меня, я и без тебя собьюсь. Я всего лишь передала его слова. Говорили мы с ним, кажется, тридцатого, а тридцать первого, только мы успели позавтракать, звонок в дверь, открываю, а на пороге эта самая Таня, я даже рот открыла. Представляешь?
— И они сразу поссорились?
— Да они и вообще не ссорились, просто он ей врезал, и все, может, это у него так любовь проявляется, с него ведь станется, тот еще псих.
— Лихие ребята, ничего не скажешь. Этому Саше надо было бы родиться лет на сто-двести раньше, и не здесь, а где-нибудь на Востоке. Может, был бы каким-нибудь султаном или визирем, имел бы свой гарем — кого хотел бы лупцевал по-всякому или там отрубал что, короче, развлекался бы, как там у них было принято. Ну ладно, черт с ним, с этим Сашей. Мы все с тобой сидим болтаем, а ведь надо убираться, когда твой Котька приезжает?
— Любочка, Котька приедет, скорее всего, в начале марта, а может, и позже, и жить с женой они будут не здесь, а у себя. Котька был просто весомым предлогом, чтобы побыстрее выставить Сашу, он ведь никак не хотел выселяться, я сколько раз ему говорила, и все как об стенку горох. Кстати, он догадался вроде бы, что про Котьку я соврала, его обмануть трудно.
— У меня тоже мелькнула такая мысль, но вижу, лицо у тебя серьезное, ну, я и подумала, что правда приезжает. Но что-то я ведь еще хотела у тебя спросить, все в голове вертелось, а теперь забыла. Ах да! Так что еще у тебя за полтергейст объявился? Правильно я угадала? Значит, всю посуду расколотил у тебя этот придурок? Ну надо же! А еще говорят, что битье посуды бабское дело, так вот же объявился конкурент, черт его побери! Ну и племянничка ты себе надыбала, Женька. И сколько же он этим занимался, неделю, что ли? Ведь у тебя посуды было немало, и хорошей, елки-палки, посуды! И от родителей осталось, и сама, поди, прикупала, ты же любишь хорошую посуду, я знаю. И как же только ты ему позволила? Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало, так, что ли? И не жалко было? А соседям-то внизу как было весело!
— Ты скажешь тоже, Люб! Никакого разрешения он у меня, конечно же, и не думал спрашивать, да меня в этот момент вообще дома не было, если хочешь знать.
— Ни фига себе момент! Неслабый момент, однако! И сколько же этот «момент» продолжался, часа три-четыре?