Семь шагов к счастью (СИ)

А ведь у Мартина Никса было все, чтобы наслаждаться каждым прожитым мгновением. Но вместо этого он часами пропадал в офисах и на важных переговорах, что в принципе вызывает некую толику уважения. Однако, если при этом не вредит близким. Если не идет вразрез с интересами твоей семьи, зависящих от тебя милых и добрых людей, которые так нуждались хоть в капле твоего тепла.
И помимо сказанного, как отметила та же Аделаида, отдыхать и радоваться простым мелочам тоже временами дело полезное.
Вдоволь поковырявшись в компьютере и худо-бедно разобравшись, чем мне теперь предстоит заниматься, я приступил к изучению записей. Потом перешел к полкам и стеллажам. Нашел более или менее полезные заметки. И даже пару новейших руководств и что-то вроде учебников для усовершенствования в сферах экономики.
Часов в девять раздался какой-то грохот, сопровождающийся колебаниям напряжения освещения. А потом электричество и вовсе отключилось. Я почти на ощупь спустился вниз, где кухарка уже успела зажечь несколько толстых свечей. Когда я пришел, Аделаида сочла, что этого света будет мало и отыскала где-то еще и старую керосиновую лампу.
Не помню даже, когда я в последний раз видел подобные красивые древности. Наверное, никогда. Или разве только в фильмах о стародавних временах. Мне так и хотелось украдкой потереть бронзовые инкрустации на боковинах лампы и познакомиться со сказочным джином. Чудеса последних дней заставляли верить, что и такое тут возможно. И, вероятно, я бы и не удивился появись за столом синий волшебный персонаж восточных сказок.
Правда, главное мое желание в жизни уже было исполнено. И я, наверное, долго бы гадал, чего еще можно попросить у раба лампы.
Может, только радости? И счастья. Явный дефицит которых явственно ощущался ежесекундно в этом доме.
Дебора тоже была вынуждена спуститься вниз.
Хотя тайком я тешил себя надеждой, что она пришла не только к свету, но и ко мне. Как обреченный мотылек во тьме ночи, который тянется к теплу огня, хоть ничего кроме болезненного ожога его там, увы, не ждет.
Однако я, конечно, был далек от мысли обидеть эту и так настрадавшуюся душу. Я лишь мечтал о том, чтобы мои рьяные попытки принесли свои плоды. И чтобы Дебора научилась видеть во мне новые черты, не присущие прежнему Мартину Никсу.
Ведь люди часто меняются, пережив критическую ситуацию. Почему бы и Мартину не измениться в лучшую сторону, пережив тяжелую аварию и взглянув на все иначе? К тому же начисто лишившись памяти, а вместе с ней и жестокости, что очерствляла прежде его кровь?
— Миссис Дебора, а сыграйте нам что-нибудь на пианино, — попросила вдруг Аделаида. — А-то сидеть безмолвно в темноте — все равно что криком звать печали в душу. И мистера Никса порадуете, — добавила она вопросительным тоном, устремив на меня взор, полный немой подсказки поддакнуть.
— Не уверена, что Мартину это будет приятно, — криво улыбнулась «моя жена».
— Отчего же? — удивился я такому предположению. — Я с удовольствием послушаю твою игру.
Хотел добавить «дорогая» или «милая», но вовремя одернул себя. Боюсь, даже перетерпев полную амнезию, Мартину не пришло бы на ум приплюсовывать ласкательные эпитеты к обращению.
Интересно, как он ее называл? Точно не «крошкой» и не «малышкой». Просто по имени? Скорее всего…
— Правда? — пришел черед Деборы изумляться.
И мне почудилось, что ее голос чуть дрогнул, от с трудом задавленного на полпути радостного возгласа.
— Конечно, — заверил я ее. — Музыка будет очень кстати.
Я не стал говорить, что очень люблю слушать именно ее игру. Потому что тогда пришлось бы врать, что я ее помню. Как и многое другое, сопутствующее подобным вечерам, сопровождаемым музыцированием, о чем я и не догадывался на самом деле.
А кроме того было ощущение, что реальный Мартин не очень-то жаловал музыкальный талант супруги. Может, Дебора еще только учится играть на инструменте и слушать ее игру настоящее мучение? — проскочила в голове догадка.
Однако в любом случае мне очень хочется приоткрыть завесу и в эту область интересов Деборы Никс. Стать еще на шаг ближе.
 
— Если так, то я с радостью сыграю, — неожиданно озарилось ее лицо искренней улыбкой, полностью преобразив девушку.
Я аж застыл, не в силах оторваться от этого прелестного личика с почти детскими ямочками на щеках. Такой прекрасной Дебору Никс я еще не видел! И судя по всему, никто не видел. Уже очень давно…
— Отлично, — кивнул я, наконец.
И мы поднялись наверх. Я не сразу понял, в какую комнату мы направляемся. Ведь логичнее было бы, если б пианино находилось здесь же, в гостиной. Однако тут его не было. К тому же на верхнем этаже были лишь спальни и кабинет, в котором инструмента точно не наблюдалось.
И только пройдя через весь коридор, я сообразил, что мы идем в ее комнату. У самой двери Дебора замешкалась, и я почувствовал, что ей не хочется впускать меня внутрь. Однако желание послушать ее игру взяло верх над природной тактичностью, и я уверенно перешагнул через порог, несмотря на явное смущение хозяйки спальни.
То, что чета Никс еще до аварии не делила общей спальни, а возможно и постель, стало очевидно уже в первые же дни моего пребывания в их доме. Если в городской усадьбе я еще мог списать мои отдельные покои на нежелание Деборы беспокоить мужа в период восстановления, то в «домике на озере» все окончательно прояснилось. А еще в спальнях Никса не было ничего, чтобы намекало на присутствие здесь женщины, в спешке перебравшейся перед выпиской в другую комнату. Ни оставленных в шкафах платьев, в которых хозяйка не нуждается прямо сейчас. Ни случайно оброненных или забытых дамских безделушек в ванной комнате, примыкающей к спальне, либо на трюмо. Кстати, самого трюмо — этого алтаря женской красоты, тоже не было установлено в спальнях Никса. Ни в одном из домов.
Да и все убранство, постельное белье, душевые принадлежности были чисто мужскими. Подобранными в едином холодном стиле. И обстановка больше напоминала холостяцкую квартиру какого-нибудь баловня жизни, чем женатого мужчины.
Так что не нужно было быть детективом, чтобы сложить дважды два. И верные выводы напрашивались сами собой.
Комната же Деборы, в которую я вошел с замиранием сердца, была небольшой, но очень уютной. Кровать у самого окна, аккуратно заправленная покрывалом с нежным цветочным узором. Небольшой старинный гардероб, словно выпавший из портала прошлых веков. С резьбой по дереву и бронзовым ключиком в инкрустированных миниатюрных замочных скважинах.
Книжный шкаф в углу, с собраниями сочинений в потертых и выцветших от времени переплетах. Кресло, когда-то бывшее роскошным, обитое гобеленовой тканью, изображавшей сцену охоты. Тумбочка на изящных ножках, с милым ночником, который гордо носил на головке бежево-молочный абажур с голубоватыми цветочками.
Добавьте сюда еще картины и фотографии улыбающихся людей в ажурных светлых рамочках — развешанные по стенам, выставленные на подставках на прикроватной тумбе и на старинном лакированном после реставрации комоде, с массивными пухлыми выдвижными полками и их тяжелые позолоченные ручки — и атмосфера этой теплой комнаты будет прочувствована вами полностью.
У одной из стен торжественно возвышалось пианино "Rosler".
Мне не нужны были объяснения, чтобы понять — все это были будто бы невидимые ниточки, проведенные из прошлого Деборы. Из того мирка, полного любви, который исчез вместе с переездом в равнодушную вселенную, центром которой провозгласил себя когда-то Мартин Никс.
Дебора робко и неторопливо уселась за пианино. А я устроился в кресле, гостеприимно прогнувшемся подо мной той особой жесткой мягкостью, которую можно прочувствовать, только сидя на старинной мебели, набитой опилками, а не современными губками.
Через секунду комнату заполнили волнительные аккорды переливчатой музыки. Я не очень разбираюсь во всех этих этюдах и ноктюрнах но, по-моему, это все же было одно из чувственных произведений Шопена.