Неизбежный (ЛП)

— Что именно?
— Почему в тебе так много гнева.
Тяжело вздыхаю и провожу пальцами по волосам.
— У меня аналогичный вопрос к тебе. Но я не задаю вопросов, на которые уже знаю ответы.
Ее бровь приподнимается.
— И каков же ответ?
— Мы оба застряли в жизни, которой не хотим жить.
Ее глаза расширяются на долю секунды, как будто Эва удивлена — удивлена тем, что я знаю, что она чувствует, или удивлена тем, что я обвинил ее в этом дерьме.
— Тогда почему ты здесь? Она отталкивается от стены и выходит на середину лифта. — Если ты несчастлив своей жизнью, то почему бы просто не уйти и не заняться чем-нибудь еще?
— А как насчет тебя? — Возражаю. — Зачем утруждать себя посещением этих вечеринок с чопорными придурками? Зачем встречаться с кем-то вроде этого куска дерьма, подражающего Великому Гэтсби, наверху?
Ее рот открывается, затем закрывается.
— Именно.
Лифт открывается, и я оставляю ее внутри, не потрудившись проверить, идет ли она следом.
Как только прохладный воздух касается моей кожи, чувствую себя лучше. Я поворачиваю шею и начинаю пробираться обратно к дому Эвы.
— Подожди, я еще не хочу идти домой, — говорит она, подбегая, чтобы не отставать от меня.
— Тогда возвращайся на свою маленькую вечеринку. Развлекайся.
Она усмехается.
— На этой вечеринке очень скучно.
Стискиваю зубы, и замираю. Я не могу позволить ей уйти одной. Ее отец уволил бы меня, а мой собственный убил бы.
— Ладно. Куда ты хочешь пойти?
Эва расстегивает молнию на своей сумочке и достает бутылку текилы.
— Вот, украла это с вечеринки. Давай напьемся в хлам.
ЭВА
— ЕСЛИ БЫ СЕГОДНЯ УТРОМ ТЫ СКАЗАЛ МНЕ, что сегодня вечером буду сидеть на лестничной клетке своего дома и напиваться со своим телохранителем, я бы рассмеялась тебе в лицо.
И все же мы здесь. В этом смысле жизнь забавная штука.
Здоровяк сорвался сегодня вечером. Его сдержанный, стоический образ исчез, и я увидела в нем что-то настоящее. Хочу продолжать пробивать его поверхность, снимать слои, чтобы проникнуть глубже. Такое ощущение, что в нем есть гораздо больше, чем кажется на первый взгляд.
Я отвинчиваю крышку с бутылки текилы и делаю глоток, прежде чем передать ее ему.
Он запрокидывает голову, и я наблюдаю за тем, как его полные губы обхватывают горлышко, как изгибается его точеная челюсть, когда она двигается, как его адамово яблоко подпрыгивает на шее. Бесстыдно пялюсь на него и уже собираюсь отвести взгляд, когда он ставит бутылку на пол между нами.
Но затем парень снимает свои солнцезащитные очки и вешает их на вырез рубашки.
Проклятье.
Я догадывалась, что его глаза такие же темные, как и волосы, но, черт возьми, как же ошибалась. Поразительные зеленые глаза смотрят на меня в ответ, и вжимаюсь внутрь. Все остальное в нем угрожающе и таинственно, как черный океан ночью. Но его радужки сияют, как солнце. Они захватывают вас, пригвождая к месту, как прожектор, освещающий каждый ваш изъян. Когда они смотрят на тебя, спрятаться не получится.
— Что?
Грэм ерзает под тяжестью моего взгляда.
— Тебе и правда следует перестать прятать эти глаза за солнцезащитными очками.
Парень отводит взгляд, проводя пальцами по волосам. Здоровяк не любит комплиментов. Интересно.
— Знаешь, я даже не знаю твоего имени.
Он делает еще один глоток из бутылки.
— А это имеет значение?
— Да, если ты собираешься быть моей тенью гигантских размеров в течение следующего дохрена долго времени.
Он замолкает, по какой-то причине колеблясь. — Грэм.
Грэм Картер.
Интригующе.
— Мне нравится. — Подталкиваю его плечом. — Но все равно буду называть тебя Здоровяк.
Его губы подергиваются.
— Так и думал.
— Послушай, прости, что вымещала на тебе свое дерьмо. Ты не виноват, что мой отец нанял тебя.
Он на мгновение замолкает, словно погруженный в свои мысли, прежде чем заговорить.
— То, что ты вчера сказала Дианне о своем отце, я понимаю. Больше, чем ты думаешь. Мой отец заставил меня взяться за эту работу, и у меня не было выбора. Не хочу быть здесь так же сильно, как ты не хочешь, чтобы я был здесь. Но не могу сказать ему «нет».
 
— Почему?
— Это сложно. — Парень отводит взгляд. — По крайней мере, твой отец заботится о тебе. Он боится, что кто-то причинит тебе боль, еще большую, чем уже причинил. Если мое присутствие может немного успокоить его, то что в этом плохого?
Качаю головой.
— Ему становится легче от осознания того, что он может контролировать меня. Не принимай это за любовь.
— В тебе есть сила воли, которой я восхищаюсь. Хотел бы сказать своему отцу «нет» так же легко, как это делаешь ты.
— У меня было много практики. — Вырывается невеселый смешок. — Я разочаровывала своего отца с самого дня рождения. Он хотел мальчика, а получил меня. Он хотел, чтобы я играла на пианино, а выбрала футбол. Он ненавидит татуировки, а у меня их целых три. Он хочет, чтобы помогала вести его бизнес, но я лучше умру.
Зачем я ему все это рассказываю?
Я сказала слишком много, но уже поздно брать свои слова обратно. Итак, расправляя плечи, готовлюсь к жалостливому взгляду, который всегда следует за этим.
Но этого не происходит.
Как и осуждение с его стороны.
Изумрудные глаза Грэма полны полного понимания.
— Мы стараемся угодить нашим отцам, но это значит, что мы не можем быть теми, кто мы есть на самом деле. Должны выбирать: быть самими собой или быть теми, кем они хотят, чтобы мы были. Ты должна гордиться тем фактом, что ты достаточно бесстрашна и остаешься верной себе, однако это всегда сопровождается чувством вины.
Я теряю дар речи.
Что-то испорченное в нем отражает то, что есть во мне.
Грэм действительно понимает. Он понимает меня.
Я перевожу внимание на лестницу под нами, преодолевая притяжение, которое оказывают на меня его зеленые глаза.
— Ты сказала: «три татуировки». — Парень искоса смотрит на меня, выгибая бровь. — Не вижу остальные две.
— Думаю, тогда тебе придется включить свое воображение, — говорю я, подмигивая, зарабатывая еще одну из его сексуальных ухмылок. — У тебя есть какие-нибудь татуировки?
— Нет.
— Что так?
— Я никогда ничего не любил так сильно, чтобы захотеть навсегда запечатлеть это на своей коже.
— Справедливо. И еще немного грустно. Должно быть что-то, что ты любишь. Кто-нибудь.
Он никак на это не реагирует. Вместо этого парень прислоняется спиной к стене, и между нами воцаряется тишина.
Значит, кто-то есть. Или что-то.
— Что ты нашла в Доминике?
Его вопрос застает меня врасплох. Никто никогда раньше не спрашивал меня о чем-то в такой резкой форме.
Поэтому я отклоняюсь и поднимаю плечо.
— Он симпатичный. У него есть деньги. Что тут может не нравиться?
Грэм поворачивает голову, чтобы посмотреть мне в лицо, но ничего не говорит. Ему и не нужно этого делать. Знает, что мой ответ был чушью собачьей.
И мне не нравится, что он видит мое вранье насквозь.
Я скрещиваю руки на груди.
— Тогда почему бы тебе не рассказать мне, раз ты такой умный?
— Ты встречалась с ним, так как знала, это пустая трата времени, — говорит он, как будто это очевидно. — Потому что это было безопасно. Потому что ты держишь людей на расстоянии вытянутой руки, там, где они не могут причинить тебе боль.
— Как он может быть безопасным? Этот придурок изменил мне.
— Потому что ты знала, что он все испортит. Он был предсказуем. Фильм не может застать врасплох, когда ты уже знаешь, чем все закончится.
Черт, а он хорош.
— Хорошо, доктор Фил. Достаточно психоанализа на одну ночь. — Опрокидываю в рот большую порцию текилы.
— Татуировки и текила, — бормочет он. — Никогда бы не догадался.