Земля обетованная

По своей природе я — продуманный оратор, что, по меркам кандидатов в президенты, помогло мне сохранить относительно низкий коэффициент ляпов. Но во время предвыборной кампании моя осторожность в обращении со словами породила другую проблему: Я был просто многословен, и это было проблемой. Когда мне задавали вопрос, я был склонен давать обрывистые и пространные ответы, мой ум инстинктивно разбивал каждый вопрос на кучу компонентов и подкомпонентов. Если у каждого аргумента было две стороны, я обычно придумывал четыре. Если в каком-то утверждении, которое я только что сделал, было исключение, я не просто указывал на него, я давал сноски. "Вы зарываете зацепку!" практически кричал Экс, слушая, как я продолжаю, продолжаю и продолжаю. В течение дня или двух я послушно сосредоточивался на краткости, но вдруг обнаруживал, что не в состоянии удержаться от десятиминутного объяснения нюансов торговой политики или темпов таяния Арктики.
"Что вы думаете?" сказал бы я, довольный своей тщательностью, уходя со сцены.
"У тебя пятерка по викторине", — ответил бы Экс. "Но голосов нет".
Это были проблемы, которые я мог решить со временем. Более серьезной проблемой, когда мы вступили в весну, был тот факт, что я был ворчливым. Одной из причин этого, как я теперь понимаю, была двухлетняя кампания в Сенате, год работы в мэриях в качестве сенатора и месяцы поездок от имени других кандидатов. Как только адреналин, вызванный объявлением, выветрился, весь масштаб предстоящей мне работы обрушился на меня с новой силой.
И это было изнурительно. Когда я не был в Вашингтоне по делам Сената, я вскоре оказывался в Айове или в одном из других первых штатов, работая по шестнадцать часов в день, шесть с половиной дней в неделю, ночуя в Hampton Inn, Holiday Inn, AmericInn или Super 8. Я просыпался после пяти-шести часов и пытался втиснуть тренировку в любое место, которое мы могли найти (запомнилась старая беговая дорожка в задней части солярия), затем собирал свою одежду и съедал бессистемный завтрак; перед тем, как запрыгнуть в фургон и сделать звонки по сбору средств по дороге на первую в этот день встречу в мэрии; перед интервью местной газете или новостной станции, несколькими встречами с местными партийными лидерами, остановкой в туалете и, возможно, заскочить в местную закусочную, чтобы пожать руку; перед тем, как запрыгнуть обратно в фургон, чтобы набрать еще долларов. Я повторял все это три или четыре раза, при этом куда-то вклинивался холодный сэндвич или салат, прежде чем, наконец, забредал в другой мотель около девяти часов вечера, пытался дозвониться Мишель и девочкам до того, как они лягут спать, читал информационные материалы на следующий день, папка постепенно выскальзывала из моих рук, когда усталость выбивала меня из колеи.
И это еще не считая перелетов в Нью-Йорк, Лос-Анджелес, Чикаго или Даллас для сбора средств. Это была жизнь не гламурная, но однообразная, и перспектива восемнадцати непрерывных месяцев такой жизни быстро истощила мой дух. Я сделал ставку на президентскую гонку, привлек большую команду людей, выпрашивал деньги у незнакомых людей и пропагандировал видение, в которое верил. Но я скучал по жене. Я скучал по своим детям. Я скучал по своей кровати, по постоянному душу, по правильному столу за правильной едой. Я скучал по отсутствию необходимости повторять одно и то же пять, шесть или семь раз в день.
К счастью, вместе с Гиббсом (у которого было телосложение, опыт и общая нервозность, чтобы держать меня сосредоточенным в дороге), у меня было еще два компаньона, которые помогли мне преодолеть мое первоначальное состояние.
Первым из них был Марвин Николсон, наполовину канадец, обладавший легким обаянием и невозмутимым характером. В свои тридцать с лишним лет и ростом метр восемьдесят восемь Марвин успел поработать на разных должностях, от кэдди для гольфа до бармена в стрип-клубе, прежде чем четыре года назад устроился на работу в качестве телохранителя Джона Керри. Это странная роль — телохранитель: личный помощник и мастер на все руки, ответственный за то, чтобы у кандидата было все необходимое для работы, будь то любимая закуска или пара таблеток Advil, зонтик, когда мокро, или шарф, когда холодно, или имя председателя округа, который идет к вам для рукопожатия. Марвин действовал с таким мастерством и изяществом, что стал чем-то вроде культовой фигуры в политических кругах, что привело к тому, что мы наняли его в качестве директора нашей поездки, который вместе с Алиссой и группой подготовки координировал поездки, следил за тем, чтобы у меня были необходимые материалы, и держал меня хотя бы близко к графику.
 
Потом был Реджи Лав. Выросший в Северной Каролине, сын чернокожих родителей из среднего класса, шести футов четыре дюйма и мощного телосложения, Реджи играл в баскетбол и футбол в университете Дьюка до того, как Пит Раус нанял его в качестве помощника в моем офисе в Сенате. (В качестве примера: Люди часто выражают удивление по поводу моего роста — чуть больше шести футов одного метра, что я отчасти объясняю годами, когда Реджи и Марвин были карликами на фотографиях). Под руководством Марвина двадцатипятилетний Реджи взял на себя обязанности телохранителя, и хотя поначалу ему приходилось нелегко — он как-то умудрился забыть мой портфель в Майами и пиджак в Нью-Гэмпшире в течение одной и той же недели — его серьезная рабочая этика и дурашливый добрый юмор быстро сделали его любимцем всех участников кампании.
На протяжении большей части двух лет Гиббс, Марвин и Реджи были моими опекунами, моими якорями нормальной жизни и постоянным источником комического облегчения. Мы играли в карты и бильярд. Мы спорили о спорте и обменивались музыкой. (Реджи помог мне обновить плейлист хип-хопа, который остановился на Public Enemy). Марвин и Реджи рассказывали мне о своей социальной жизни в дороге (сложной) и о своих приключениях на различных местных остановках после окончания работы (иногда там были тату-салоны и джакузи). Мы подшучивали над Реджи по поводу его юношеского невежества (однажды, когда я упомянул Пола Ньюмана, Реджи сказал: "Это ведь тот самый парень с салатной заправкой, да?"), а над Гиббсом — по поводу его аппетитов (на ярмарке штата Айова Гиббсу было трудно выбрать между жареным во фритюре "Твинки" и жареным во фритюре батончиком "Сникерс", пока женщина за прилавком не сказала: "Дорогой, почему ты должен выбирать?").
При любой возможности мы играли в баскетбол. Даже в самом маленьком городке был школьный спортзал, и если не было времени на полноценную игру, мы с Реджи все равно засучивали рукава и играли в H-O-R-S-E, пока я ждал выхода на сцену. Как и любой настоящий спортсмен, он оставался яростным соперником. Иногда я просыпался на следующий день после игры один на один и едва мог ходить, хотя я был слишком горд, чтобы показать свой дискомфорт. Однажды мы играли с группой пожарных из Нью-Гэмпшира, у которых я пытался заручиться поддержкой. Это были обычные воины выходного дня, немного моложе меня, но в худшей форме. После первых трех раз, когда Реджи перехватил мяч на паркете и сделал громогласный бросок, я объявил тайм-аут.
"Что ты делаешь?" спросил я.
"Что?"
"Вы понимаете, что я пытаюсь заручиться их поддержкой, верно?"
Реджи посмотрел на меня в недоумении. "Ты хочешь, чтобы мы проиграли этим ничтожествам?"
Я задумался на секунду.
"Нет", — сказал я. "Я бы не стал заходить так далеко. Просто держи это достаточно близко, чтобы они не слишком разозлились".
Проводя время с Реджи, Марвином и Гиббсом, я нашел передышку от давления кампании, маленькую сферу, где я был не кандидатом, не символом, не голосом поколения и даже не боссом, а скорее просто одним из парней. Это, по мере того как я пробирался через те первые месяцы, казалось более ценным, чем любая ободряющая речь". Гиббс все же попытался пойти по пути ободряющей беседы со мной в один момент, когда мы садились в самолет в конце очередного бесконечного дня, после особенно плоского выступления. Он сказал мне, что я должен больше улыбаться, помнить, что это великое приключение и что избиратели любят счастливых воинов.