Империя ненависти (ЛП)

Я понятия не имею, зачем я ему это объясняю. Я не должна. Обычно я этого не делаю, потому что это бесполезно. Дэниел принимает все слова как факт, кроме моего.
Я понимаю, он назвал меня лгуньей, манипулятором и предательницей, когда мы были детьми, но мне не менее больно знать, что все, что я должна сказать, не имеет для него никакой ценности.
Он крепче сжимает мой локоть, пока это не становится болезненным.
— Почему?
— Почему что?
— Почему ты приняла наркотик? Для того, чтобы вы с Кристофером могли хорошо провести время? Я случайно разрушил твой гребаный план, Николь?
Меня охватывает дрожь во всем теле, отчасти из-за того, как он произнес мое имя, хотя до сих пор это была всего лишь безличная мисс Адлер. Но в основном это связано с тем, что я переживаю шоковую реакцию.
Я узнаю это, даже несмотря на то, что оно кипит в темных уголках, которые я годами прятала от всех.
Так почему одна инсинуация Дэниела, одно предложение, и чувство бьется о поверхность, пытаясь вскрыть ее когтями?
Волосы на затылке встают дыбом, а дыхание учащается, двигаясь синхронно с трепетом в животе.
Все, что я чувствую, это запах травки, сильный и мощный, и он смешан с сигаретами и запахом мускуса.
Меня сейчас вырвет.
Дерьмо. Дерьмо.
— Отпусти меня, — шепчу я.
— Я задел тебя за живое?
— Пожалуйста. — я смотрю на него в то же время, когда слеза скользит по щеке. — Я знаю, что ты ненавидишь меня, и меня это устраивает. Меня устраивает то, как ты обращаешься со мной, будто я камень в твоем ботинке. Я не против называть тебя «сэр» и растоптать остатки своего достоинства, чтобы быть твоей помощницей, но я прошу тебя, перестань прикасаться ко мне.
Любой порядочный человек сделал бы это. Любой нормальный человек, по крайней мере, остановился бы при виде слез, которые появились из ниоткуда, несмотря на мои попытки никогда их не показывать.
Однако Дэниел не порядочный. Далеко не так.
Он не только крепче сжимает мой локоть, но и тянется рукой к моему лицу.
Я дезориентирована к тому времени, когда его большой палец устраняет влагу у меня под глазом. Затем он вытирает слёзы, свой большой палец и мои слезы, о свой указательный палец. Но не этот жест заставляет меня остановиться. А очарование в его взгляде, то, как он выглядит как исследователь, который только что сделал открытие.
Так редко можно увидеть Дэниела очарованным чем-либо. Он всегда относился к жизни либо как к игре, либо как к рутинной работе — никогда не было предмете, которым можно было бы увлечься. Никогда не было чего-то, чем можно было бы увлечься.
Но сейчас он такой, когда сминает мои слезы между пальцами с осторожностью и садизмом.
— Значит, ты действительно плачешь.
Прежде чем я успеваю отреагировать на его слова, он хватает меня за затылок, подушечки его пальцев смыкаются по бокам. Это похоже на удушающий захват, и это так знакомо, что я не могу набрать воздуха в легкие.
Удерживая меня неподвижной, он наклоняется так, что его лицо находится всего в нескольких сантиметрах от моего.
Его глаза кажутся бездонным океаном в разгар ночного шторма.
Темные.
Опасные.
Смертоносные.
— Почему, черт возьми, ты думаешь, что можешь плакать? Ты чувствуешь обиду? Стала жертвой? Или, может, тебе все еще нужны жертвы на твоем стервозном алтаре ради старых времен. В любом случае, знай, Николь, я лично превращу твою жизнь в чертов ад. Я разрушу все, что ты построишь, и разрушу любые цели, к которым ты стремишься. Я раскромсаю тебя на куски и позабочусь о том, чтобы у тебя не было возможности собрать их или починить. Я заставлю тебя пожалеть, чтобы ты, блядь, никогда не появлялась передо мной. — он рывком отпускает меня. — А теперь убирайся с моих гребаных глаз. Не хочу видеть твое лицо без крайней необходимости.
Мои ноги подкашиваются от силы его толчка, и сердце падает на пол, метафорически покрытое темными пятнами крови.
Но вместо того, чтобы прятаться и плакать, как в детстве, я заставляю себя высоко держать голову.
— Ты думаешь, что ненавидишь меня больше, чем я ненавижу тебя? Неужели ты думаешь, что я когда-нибудь решу увидеть твое лицо, не говоря уже о том, чтобы работать на эгоистичного мудака с нарциссическими наклонностями? Неужели ты думаешь, что я бы когда-нибудь отдала себя на твою милость — или на ее отсутствие, если бы у меня имелся выбор? Я делаю это только для того, чтобы сохранить крышу над головой моей семьи. Так что вы можете показать мне свое худшее, но вы не сможете сломить меня или заставить уйти, сэр.
 
Он приподнимает идеально густую бровь.
— Это вызов?
— Это всего лишь информация.
— Я все еще могу уволить вас, мисс Адлер, так что вам лучше помнить об этом в следующий раз, когда вы решите промолчать или критиковать меня, когда у вас нет на это права.
Я собираюсь возразить, но он прерывает меня, щелкая пальцами.
— Вы все еще говорите, когда минуту назад должны были убраться с моего чертового поля зрения.
Я пристально смотрю на него, но останавливаю себя, чтобы ничего не сказать, потому что знаю, что это просто будет неправильно.
И меня могут уволить.
В качестве компромисса я закрываю дверь не так аккуратно, когда ухожу.
Я направляюсь в кафетерий, чтобы пообедать. Это единственный раз, когда я могу вырваться с орбиты этого придурка.
В лифте ко мне присоединяются две секретарши, но они игнорируют мое существование, болтая между собой.
Когда-то давно это беспокоило бы меня, главным образом потому, что это означало, что я плохо справлялась с тем, чтобы быть заметной, но не теперь. Я начала ценить отсутствие социальных взаимодействий и нахождение на заднем плане.
Это место, где хищники не смогут найти тебя или причинить тебе вред.
Я достаю телефон, перепроверяя, что я должна сделать для своего придурковатого босса после обеда, но не могу не сосредоточиться на разговоре двух женщин.
— Нокс определился со своим следующим делом на общественных началах?
Секретарша в очках в золотой оправе спрашивает свою гораздо более низкорослую черноволосую подругу.
— Пока нет. У него много вариантов из-за его недавней победы. Что насчет Аспен?
— Она все еще принимает решение. Ты же знаешь, как она разборчива в том, каких людей будет представлять. Кроме того, с тех пор как Кингсли вернулся, он вмешивается в ее дела и все усложняет.
— Действительно?
— Да. Мне ее жаль. Не имеет значения, что она единственная старшая женщина-партнер в фирме или что она близкая подруга Натаниэля. Кингсли делает ее своей мишенью, и, по-видимому, ничто не сможет его остановить.
— Это так мелочно. Просто потому, что он владеет фирмой вместе с Натаниэлем, это не значит, что он может обращаться с людьми как с грязью.
— Ну, у него, как известно, безжалостная репутация, но то, как он наживает врага из Аспен, что странно.
— Никогда не знаешь, что происходит за закрытыми дверями, девочка.
— Верно. — секретарша поправляет очки в золотой оправе на носу. — В любом случае, из-за всей этой драмы с Кингсли рабочая нагрузка Аспен удвоилась, так что она, вероятно, будет предлагать только бесплатную юридическую консультацию, а не представительство.
— Имеет смысл… — доносится голос другой женщины, когда они обе выходят из лифта.
Только когда двери закрываются, я понимаю, что мне тоже следовало выйти на этот этаж, чтобы пообедать.
Разговор, который я только что подслушала, важнее еды.
Поэтому вместо того, чтобы нажать кнопку, чтобы открыть двери, я набираю номер самого высокого этажа, предназначенный для руководства и старших партнеров.
 
Лифт запрашивает мой пропуск, и я провожу пальцем.
Поскольку я являюсь помощницей одного из партнеров, у меня ограниченный доступ на этаж управляющих партнеров. Я могу подниматься в рабочее время и только на этаж, а не в кабинеты.
Как только лифт открывается, я думаю о том, как лучше всего подойти к Аспен или спросить у нее совета.